— Некоторым образом меня это действительно интересует. Так вы помните, в котором часу это было?
— Конечно. Была половина первого.
— А когда вы приехали?
— В четверть третьего.
— И вы сразу наняли извозчика?
— Именно так.
— Как вы думаете, как далеко отсюда до вокзала?
— Ну, я полагаю, около двух миль.
— То есть, по-вашему, сколько времени вы добирались сюда?
— Да около получаса, наверное; с такой дряхлой лошадью это неудивительно.
— То есть сейчас должно быть три часа?
— Да, или минут двадцать четвертого.
— Взгляните на свои часы.
Американец посмотрел на часы, после чего удивленно уставился на нас.
— Послушайте! — воскликнул он. — Они отстают. Или эта доходяга определенно побила все мыслимые рекорды. Но с другой стороны, солнце сейчас стоит довольно низко. Стоп, я что-то совсем запутался.
— Неужели вы, поднимаясь по холму, действительно не заметили ничего необычного?
— Ну, кажется, я припоминаю, что в какой-то момент меня неудержимо стало клонить в сон. Помню, что собирался тогда сказать что-то извозчику, но он совершенно не обращал на меня внимания. Еще помню, что почувствовал головокружение, но, думаю, это из-за жары. Вот, пожалуй, и все.
— То же самое происходило и со всей человеческой расой, — сказал мне Челленджер. — Все люди в один момент вдруг почувствовали головокружение. Никто из них до сих пор не понимает, что произошло. Все они будут продолжать прерванные дела, так же, как Остин подхватил этот шланг, а игроки в гольф вновь приступили к игре. Ваш редактор, Мэлоун, снова будет заниматься своей газетой и несказанно удивится, когда поймет, что одного выпуска не достает. Да, мой юный друг, — добавил он, обращаясь уже к американскому репортеру с видом потешающегося гения, — возможно, вам интересно будет узнать о том, что мир уже проплыл через отравленный поток, который протекает, словно Гольфстрим в океане эфира. А также запишите себе, — для вашего же удобства в будущем, — что сегодня не пятница, двадцать седьмое августа, а суббота, двадцать восьмое августа, и что вы просидели без чувств в этой повозке на холме в Ротерфилде двадцать восемь часов.
И «прямо на этом», как сказал бы мой американский коллега (американцы вообще намного свободнее обращаются с английским языком), я могу заканчивать свой рассказ. Это, как вы, должно быть, понимаете, лишь краткие заметки, а более подробная версия моего рассказа была опубликована в понедельник в выпуске «Дейли газетт». Это был рассказ, признанный всеми как самая значительная журналистская сенсация всех времен. Газета разошлась тиражом более чем в три с половиной миллиона экземпляров. На стене моего рабочего кабинета в рамочке висят те незабываемые заголовки:
МИРОВАЯ КОМА ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬЮ В ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ЧАСОВ
БЕСПРЕЦЕДЕНТНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
ПРЕДСКАЗАНИЯ ЧЕЛЛЕНДЖЕРА СБЫЛИСЬ
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА
ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ РАССКАЗ
КИСЛОРОДНАЯ КОМНАТА
НЕОБЫКНОВЕННОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА АВТОМОБИЛЕ
МЕРТВЫЙ ЛОНДОН
ВОЗВРАЩЕНИЕ НЕДОСТАЮЩЕЙ СТРАНИЦЫ
СИЛЬНЕЙШИЕ ПОЖАРЫ И ПОТЕРЯННЫЕ ЖИЗНИ
ЖДАТЬ ЛИ НАМ ПОВТОРЕНИЯ?
Под этим славным перечнем броских фраз были помещены девять с половиной колонок статьи, содержащей первый, он же последний и единственный, рассказ об истории планеты, насколько одиночный наблюдатель вообще способен описать один долгий день ее существования. Челленджер и Саммерли написали об этом событии совместный научный труд, но освещение для широкой общественности досталось мне. Конечно, я теперь могу спеть «Ныне отпущаеши»[172]. Что еще остается делать журналисту после такого, как не снимать напряжение?
Но я не хотел бы заканчивать на сенсационных заголовках и моем личном триумфе. Лучше позвольте мне привести несколько высокопарных строк, которыми одна из лучших ежедневных газет окончила свою замечательную передовую статью — статью, которую любой здравомыслящий человек непременно сохранил бы.
«То, что человеческая раса ничтожна перед лицом могущественных невидимых сил, окружающих нас, давно стало банальностью, — писала „Таймс“. — Одно и то же предупреждение получали мы и от пророков прошлого, и от философов современности. Но, как любая часто повторяемая истина, со временем она потеряла часть своей актуальности и неоспоримости. Чтобы вернуть ей убедительность, необходим был наглядный урок, некий реальный опыт. Только что мы пережили суровое, но благотворное испытание, наш разум все еще потрясен внезапностью удара, наш дух смирился с осознанием человеческой ограниченности и бессилия. Мир заплатил страшную цену за этот урок. Нам еще не известен размах несчастья, но уничтоженные огнем Нью-Йорк, Орлеан и Брайтон — это одна из величайших трагедий в истории человечества. Когда будут подведены итоги аварий на железной дороге и в море, это дополнит страшную картину катастрофы, хотя уже сейчас есть данные о том, что в подавляющем большинстве случаев машинистам в поездах и капитанам пароходов удалось остановить двигатели до того, как действие яда стало ощутимым. Однако не материальный ущерб, не колоссальные потери и людей, и имущества стали главными для нас. Все это со временем может быть забыто. Но что не забудется никогда и что поражает и будет поражать наше воображение, — это осознание возможностей Вселенной, нанесшей удар по нашему невежественному самодовольству, показавшей, насколько узка дорожка материального существования и насколько огромной может быть пропасть по обе стороны от нее. Серьезность и смирение — вот основные чувства, которые поселились с сегодняшнего дня в наших сердцах. Возможно, они и станут той основой, на которой новая, более усердная и почтительная раса сможет выстроить свой более достойный храм».
Когда мир вскрикнул
Я смутно припоминаю, что мой друг, Эдвард Мэлоун из «Газетт» рассказывал мне о профессоре Челленджере, с которым их объединяло какое-то удивительное приключение. Однако я слишком занят своей работой, и фирма моя постоянно завалена заказами, так что я почти не слежу за тем, что происходит в мире вне моих узкопрофессиональных интересов. Помню, что тогда у меня осталось впечатление о Челленджере как о каком-то неистовом гении с необузданным и вспыльчивым нравом. Поэтому я был крайне удивлен, получив от него деловое письмо следующего содержания:
«14 (бис), Энмор-парк, Кенсингтон
Сэр!
В настоящее время мне необходимы услуги специалиста по артезианскому бурению[173]. Не скрою, что сам я весьма невысокого мнения о специалистах узкого профиля и всегда считал, что человек, обладающий развитым интеллектом, как у меня, способен смотреть на вещи более широко и здраво, чем тот, кто ограничивается специальными знаниями (которые, увы, зачастую являются не более чем ремеслом) и таким образом сужает свой кругозор. Тем не менее я намерен испытать вас. Просматривая перечень экспертов по артезианским скважинам, я обратил внимание на некоторую необычность — я чуть было не сказал „нелепость“ — вашего имени и, наведя справки, выяснил, что мой юный друг, мистер Эдвард Мэлоун, знает вас. В связи с этим я имею честь сообщить, что буду рад побеседовать с вами, и в случае, если окажется, что вы удовлетворяете моим требованиям, — а они, уверяю вас, достаточно высоки, — возможно, поручу вам дело чрезвычайной важности. Сейчас я не могу больше распространяться об этом ввиду исключительной секретности данного вопроса, который можно будет обсудить только при личной встрече. Поэтому прошу вас отложить все дела и прибыть ко мне по вышеуказанному адресу в 10.30 утра в следующую пятницу. Обратите внимание на скребок для очистки обуви от грязи и коврик у двери: миссис Челленджер в этом отношении крайне щепетильна.
Я передал это письмо для ответа своему старшему клерку, и тот проинформировал профессора, что мистер Пирлес Джонс с радостью принимает приглашение в назначенное время. Ответ этот был чисто деловым и начинался с фразы: «Мы получили ваше письмо (без указания даты)». Результатом было следующее послание от профессора:
«Сэр, — писал он, и почерк его напоминал витки колючей проволоки, — я заметил, что вы упрекаете меня в таком пустяке, как отсутствие на моем письме даты. Хотелось бы обратить ваше внимание на тот факт, что наше правительство, в качестве некоторой компенсации за чудовищные налоги, имеет обыкновение обеспечивать на обратной стороне конверта наличие маленькой круглой печати или штампа с датой почтового отправления. Если на письме такая печать отсутствует либо ее оттиск неразборчив, вся ответственность за это полностью ложится на соответствующее почтовое ведомство. Я же тем временем предлагаю вам сконцентрироваться на моем деле и оставить свои комментарии по поводу формы, в которой составлены мои письма».
Было понятно, что я имею дело с сумасшедшим, поэтому я счел за необходимое, прежде чем предпринимать какие-то следующие шаги, переговорить с моим другом Мэлоуном, которого я знаю еще со времен, когда мы с ним вместе играли в регби за команду Ричмонда. Он был все тем же жизнерадостным ирландцем, и его немало позабавила моя стычка с Челленджером.
— Это еще мелочи, мой мальчик, — сказал он. — Побыв с ним более пяти минут, вообще начинаешь чувствовать себя так, будто с тебя живьем содрали кожу. По части оскорблений профессору нет равных во всем мире.
— Но тогда почему же мир прощает ему это?
— Никто и не прощает. Если собрать вместе все иски за клевету, скандалы, все обращения в полицию и в суд по поводу оскорбления действием…
— Оскорбления действием?
— Господи, да ему ничего не стоит спустить тебя с лестницы, если ты в чем-то с ним не согласен. Это настоящий пещерный человек, хотя и одет в современный костюм. Я легко могу себе представить его с дубиной в одной руке и кремневым топором — в другой. Говорят, что некоторые люди рождаются не в своем веке; так вот этот родился даже не в своем тысячелетии.