– Очень легкий, опять же, почти на килограмм легче вашего. Огонь только автоматический. Эффективность огня из-за слабого патрона метров пятьдесят, максимум сто.
– Что за патрон?
– Французский трехлинейный, но значительно слабее маузеровского, применяемого в ваших пистолетах-пулеметах.
– Патронов к нему много?
– Не знаю, мне дали шесть штук для проверки. Вы же знаете, – грустно улыбнулся немец, – патроны мне не доверяют. Мне вообще мало доверяют.
– Ой, вот только не надо ныть. Меньше соблазнов – крепче спишь. Третий – что за чудо с сошками?
– Это как раз «Брно». Делают, как я и говорил, чехи. Все тот же свободный затвор, кстати, как и у «француза», но его можно утяжелять. Вероятно, для экономии патронов, так как при этом уменьшается скорострельность. Никогда не слышал, чтобы это кто-то делал. Расположение магазина боковое, как и на двадцать восьмом «шмайсере», что был у вас до того. Они вообще похожи, даже кожухом ствола. Есть сошки для использования как легкого пулемета. Не знаю, какова его эффективность в этой роли, так как использование стандартного люгеровского патрона для пулемета странно. Тяжелый. Больше ничего особенного сказать не могу.
– Вот еще чего хотел узнать – зачем ваши патроны в лентах переворачивают?
Немец, похоже, не сразу понял, о чем я, но, оглянувшись на бойцов, возящихся с пулеметом, смекнул:
– Разная система извлечения патронов из ленты. У нас гильзы с проточкой, а у вас с фланцем. Система захвата другая, но если ленту перевернуть, то и ваши патроны ваш пулемет из нашей ленты нормально извлекает. Вряд ли это специально так сделали, просто так получилось.
Ну, вряд ли, не вряд ли – кто его знает. Нефедов мне сам рассказывал, что у нас ротные минометы специально сделаны с большим калибром, чтобы вражескими минами могли стрелять, а враг нашими нет. Когда я его спросил, почему «пятидесятки» так не сделали, плечами пожал. Тогда предположил, что по его логике наши трехдюймовые пушки тоже так специально сделаны, чтобы могли немецкими 75-мм снарядами стрелять, а наоборот нет. Тут он сначала рассмеялся, начал объяснять, почему это невозможно, но на середине объяснения сам задумался. Потом уже заявил, что, может, и случайно так получилось, но удобно. По этой же логике получалось, что немцы создали свой миномет калибром восемьдесят один и еще чуть-чуть миллиметр, для того, чтобы использовать мины британского трехдюймового миномета Стокса. На самом деле, скорее, скопировали французский 81-мм миномет, поступивший на вооружение на семь лет раньше. Короче, с этими легендами голову сломишь.
Оказалось, таких баек гуляет много – народ сравнивал диаметр папиросных гильз с калибрами стрелкового оружия, тем более что и там и там есть название «гильза», и некоторые утверждали, что папиросные фабрики специально делались так, чтобы могли выпускать патроны. Некоторые умудрялись даже, измерив все, что попадалось под руку, подогнать под эти мифы вплоть до стаканов, бутылок и детских сосок. Много бывает всяких разных интересных совпадений.
Побеседовав с Вальтером еще минут десять, ушел, загруженный проблемами нашего производственного цеха. По словам Вальтера, у нас не хватало всего, правда девять десятых из этого «всего» удавалось заменить тем, чего хватало, хотя и не без геморроя. В течение следующего часа выслушал, что «всего» не хватает у фельдшера и поваров. Но хоть накормили.
Затем, встав на лыжи, уже в сопровождении Георгия посетил пошивочное предприятие. Ничего нового – оказалось, у них этого «всего» не хватает еще больше. Слава богу, кое-что из этого я видел на рынке в Полоцке. Затребовал список и тут же получил, правда, уже в процессе получения список изрядно подрос. Вот, например, зачем в швейном деле гусиный жир? Понимаю, сало, хотя нет – евреи вроде его не едят. Ладно, удастся найти – будет им жир.
Встретил Цаплина, порадовался, что вот ему-то зимой, наверное, ничего не надо. Размечтался. Оказалось, что наши землянки во всех лагерях делались по временной схеме, и если сейчас, пока не навалило много снега и грунт не промерз насквозь, чего-то такого не сделать, то весной нас затопит. А для этого нужны люди и материалы. Инструмент, слава аллаху, есть. Почему раньше не докладывал? Ах, докладывал, рапорт писал? Разберемся!
В лагере третьей роты было пустынно. После ухода в рейд остался только караул, который, кроме лагеря, охранял и полтора десятка пленных. Одного из них сейчас и выволакивали из землянки. Вид у того был непрезентабельный – с разбитого лица на снег падали ярко-красные капли, из окровавленного рта слышалось мычание, вследствие чего на губах вздувались кровавые пузыри.
– Вы чего тут за опричнину развели? – спросил, не здороваясь, двух парашютистов, находившихся в землянке. Один, вроде как Гравин, как раз держал правую руку в деревянной шайке, заполненной снегом. – А вот это можно как самострел записать – самостоятельное нанесение себе травмы, затрудняющей дальнейшее несение службы. Что за организация процесса? Где дыба, кнут, батога? Кстати, как правильно: батога или батоги?
Эти мордовороты даже не засмущались, только пострадавший вытянул руку из снега и, неодобрительно посмотрев на сбитые костяшки, вздохнул.
– Чего молчим, вам, кажется, командир вопрос задал?
– Извините, товарищ младший лейтенант госбезопасности, проводили допрос изменника Родины.
– А чего он еще ходит? Забили бы на хрен насмерть.
– Да чего его насмерть бить, – вмешался второй. – Пару плюх получил и раскололся до самой жопы. Мразь. Вот вы знаете, кто это такие?
– Батальон «Арайс», или я ошибаюсь?
– Ну да, они, – Либава удивленно глянул на меня. – А занимаются знаете чем?
– Каратели, уничтожение евреев, коммунистов, сочувствующих.
– И после этого с ними политесы разводить? Этот просто сопляк. Федор не об него руку разбил. Есть тут один – Юрис Стейнс, вот это крепкий орешек, вражина каких поискать. Про него двое других много чего рассказали, а тот не колется, говорит, фамилия не позволяет.
Фамилия? А, ну да, Стейнс – это же от немецкого «камень».
– И что интересного рассказали?
– Они такого наговорили, мы сначала даже поверить не могли. Хватали людей и убивали без всякого разбирательства и суда. Достаточно доноса, что это евреи или сочувствующие советской власти. Первые дни, говорят, собирали в кучу прямо в поле. Кормить их никто не кормил. Через несколько дней, когда люди за проволоку уже не лезли, просто приказали всех убить. Детей и раненых после расстрела штыками добивали. Потом уже и не стали много собирать – привозили, заставляли копать яму и тут же у ямы кончали. Затем за следующими ехали. Это не люди, звери какие-то. Причем если у Стейнса забрали отца и еще кого-то из родственников, они в основном в старой полиции работали, то у других двоих никого не трогали. Они просто пошли людей убивать. Как это вообще можно понять?
Да, похоже, сорвались осназовцы. И правда, как они их вообще не забили после услышанного?
– Так, оставить лирику. Что удалось узнать о том, сколько их здесь, чем должны заниматься и прочие конкретные вещи?
– Это первая рота батальона, – начал докладывать Либава. – В роте девяносто шесть человек, еще около десятка это командование батальона, включая самого Арайса, и хозяйственники. До конца года должна прибыть вторая рота. Им, такому количеству, дома теперь заниматься нечем. Сюда ехали, думали, то же самое будет – убийства, изнасилования, грабеж имущества, а их на охоту бросили. На нас. Пока они по мордасам еще не получали хорошенько, но до вчерашнего дня один труп и пару раненых уже имели. В вагоне поезда их было два десятка, так что остальные теперь, наверно, прочувствуют, куда, гады, попали.
И еще попробуем их группу, что в Жарцах сидит, если не уничтожить, чего хотелось бы, то хорошо потрепать. Там уже минус один, надеюсь, будет больше.
– Узнали, почему так пестро вооружены?
– Да, их вооружали эсэсовцы, говорят, что те вооружены так же.
– Да, мы с эсэсовцами уже встречались, у них, и правда, сплошная экзотика. Еще что-нибудь говорят?
– Двое болтают о чем спросишь, только толку мало. Вон сколько исписал, – парашютист показал ученическую тетрадь, заполненную почти полностью. – Все больше описание их подвигов, но это скорее трибуналу интересно. Читать будете?
– Нет, старшине своему отдайте, – ответил и быстро вышел на воздух, дух в землянке был тяжелый – пахло не только кровью, но и еще смесью блевотины, мочи и прочих неэстетичных выделений организма.
В землянке, где процессом руководил Тихвинский, все было обставлено культурней. Неприятных запахов не было, допрос, на первый взгляд, шел корректно. Дождался, пока наш юрист снял показания с немецкого стрелка и того вывели.
– Привет, Евгений.
– Здравствуйте.
– Есть чего интересного для нас?
– Не особо. Немцы у нас двух типов. Первый, это экипаж бронепоезда, среди них и единственный офицер – лейтенант. Эти ничего нужного сказать не могут – так, кое-какие сведения по железнодорожной станции Полоцка да о дорогах вокруг. Многое мы и сами знаем. Второй, охранники и засадники, что против нас действовали. От этих толку чуть больше: рассказали о постах, засадах, режиме несения службы, но тоже ничего неординарного. Я тут кое-что записал, в том числе фамилии и звания командиров, может, пригодится.
– Хорошо. Да, ты вроде летуна подслушал. Может, он что-нибудь ценное сболтнул.
– Нет, кроме того, что завтра опять прилетит, ему это надоело, и в этом свинячьем лесу ни дерьма не видать.
– Ладно, может, завтра чего и высмотрит – Калиничев обещал.
Зал был какой-то странный. Белый-белый, но в то же время не светлый, а непонятно мрачный. Вокруг все дышало какой-то опасностью, что ли. Нет, скорее предчувствием опасности, или даже не так. Вот – это было преддверие опасности, не чувство, что может что-то неприятное случиться, а знание, что это неприятное и опасное Нечто уже за порогом и обязательно придет. Вдоль стен стояли белые ели. Опять же не покрытые снегом, инеем или грязновато-белой ватой, их олицетворяющей, – они были белыми целиком: хвоя, ветви, стволы… И белыми они были не только снаружи, но и изнутри. Откуда я это знаю? Ниоткуда, просто уверен, что если сломать ветку, спилить ствол или разгрызть хвоинку, то внутри они окажутся такими же ослепительно-белыми, как и снаружи.