Тишины не было. Из полуразрушенного помещения раздавались крики, а также чей-то, на одной ноте, вой!
– Nicht Schießen! Wir aufgeben! (Не стреляйте! Мы сдаемся!)
– Выходи! Руки вверх! Хенде хох, – говорю.
Это что, все? Десять минут, и принимай пленных? Бах! А вот тебе хрен – граната разорвалась на улице, там, где должны были быть наши.
Ну что ж, мы в ответе за тех, кого не додушили!
Гранаты рвутся одна за другой. Вот кто-то из бойцов заскакивает в распахнутую дверь и начинает длинными очередями расстреливать кого-то внутри. Надо будет узнать потом, кто, и влепить пару нарядов, да что пару – все пять! Еще несколько стволов бьют внутрь через разбитые и вывороченные окна. Короткими! А этим благодарность. Господи, о чем думаю?
Короткая перестрелка со стороны склада. Ну да, там же тоже часовой… был. Надеюсь. Вой из казармы больше не раздается. Умер, наверно, а скорее, добили. Они же мне там сейчас всех перебьют, надо бежать.
Прибежал! Фу, есть вроде пленные – раз, два… Шесть человек, четверо ранены, но легко, скорее поцарапаны. Кто, так просто не разберешь, – все в исподнем.
– Die Offiziere haben? (Офицеры есть?)
– Ja. Ober-Leutnant Franz Haeckel. (Да. Обер-лейтенант Франц Геккель.)
Геккель оказался штурманом сто одиннадцатого «Хейнкеля». Здесь же среди пленных был бортовой стрелок одного из двух пятьдесят вторых «Юнкерсов». С «Юнкерсами» нам не повезло, они летели с фронта порожняком. Бомбер и оба истребителя, наоборот, летели на фронт. Повоевать хотели. Пусть обломятся. Сколько вреда они могли принести и сколько унести жизней? Теперь уже нисколько.
Объяснил лейтенанту и стрелку, что их жизнь зависит от того, насколько хорошо они будут помогать нашим бойцам в разграблении их самолетов. Несогласных, что неудивительно, не оказалось. Немцы к порядку привычные – попал в плен, выполняй приказы и не рассуждай.
Три десятка бойцов под управлением нашего немца Вальтера и при помощи двух бывших военнослужащих Люфтваффе отправились раздевать летающие машины. А вокруг, как всегда, царил бардак.
Начинающийся пожар уже затушили и разбирали развалины бывшей казармы. Пару раз прозвучали выстрелы. Еще раз выстрел прервал начинающийся на слове «нихт» крик. От остальных пленных особого толку не было – обычная аэродромная обслуга, пара рядовых, пара сержантов. Отправил их в помощь разбирающим самолеты.
– Георгий, – окликнул пробегающего мимо Байстрюка. – Рацию глянул?
– Ага. Вроде цела, по крайней мере, дырок нет. Сейчас мужики ее пакуют.
– Осторожно!
– Да понятно.
– Капитан ушел?
– Да, они сразу снялись и убежали.
Нефедов со своими людьми после окончания боя должен был пойти на усиление засады, что блокировала дорогу с южного направления, откуда был наиболее вероятен подход помощи противнику. Хотя помогать и некому, но немцы-то об этом не знают.
Пока допрашивал пленных, на взлетное поле въехали три машины и тут же разделились – одна направилась к складу, вторая к казарме, а третья к стоянке самолетов. Тут же появился и наш гужевой транспорт.
Склад не порадовал, я рассчитывал на большее – такое огромное помещение, а занято меньше чем на четверть, да и то в основном какие-то колеса и металлические конструкции непонятного назначения.
– Есть что ценное? – спросил распоряжавшегося здесь Егоршина.
– Консервы, крупы, патроны, снаряды к пушкам зенитным. Парашюты нашли, с десяток. Запчасти еще какие-то, решили их немцам не оставлять – хоть в болото свезем сбросим. А так – бедно живут.
– Сержант, тут шоколад и пойло немецкое, – вдруг раздалось из угла.
Похоже, бойцы до летных пайков докопались.
– Ладно, давайте здесь споро. Время – жизни.
На улице перехватил Кошку:
– Что, старшина, небогатые немцы нам достались, похоже, быстро все выгребем.
– Вот уж не знаю, командир. Вон главная проблема, – указал тот на стоянку. – В них же чего только нет. И оружие, и рации, и провода всякие, да и сам металл со стеклом бронированным. Народ даже кресла отвинчивает – уж очень они удобные. Опять же топлива больше тридцати бочек, и это мы еще с самолетов не сливали. Конечно, все сливать не будем, что-то и гореть должно, но все одно много выйдет.
– Хорошо, работайте. Все сможем унести?
– Все унести никогда нельзя, – философски заметил старшина. – Но надо стараться. Что не съедим, то понадкусываем.
Людской муравейник прямо кипел – все что-то несли, тащили, волокли. Трое бойцов то ли снимали с радиорубки антенну, то ли отдирали металл с крыши, а может, и совмещали. Мимо группа из десятка человек пронесла, с матами, какие-то ящики – почему не погрузили на телегу или машину, непонятно, но раз волокли на горбах, значит, смысл в этом есть. Наверное.
Прошло примерно где-то еще около получаса, когда на юге ночную тишину разорвали звуки выстрелов и взрывов. Перестрелка длилась минут пять, после чего сошла на нет. Еще через десять минут явился конный вестовой, как не боится верхами по такой темноте шастать, и доложил, что немцы, потеряв убитыми около десяти человек, отошли. Удачно попали в минную засаду, перестрелка же, скорее всего, результатов не дала, но противник устрашенный дал деру. У нас нет даже раненых. Вот же я идиот, так и не поинтересовался нашими потерями на аэродроме.
Отпустив вестового, нагрузив предварительно ценными указаниями, которые, в общем-то, на фиг никому не нужны, отправился к месту, где горело несколько фонарей, но особого ажиотажа не отмечалось. Как и думал, оказалось нечто вроде полевого перевязочного пункта.
– Геращенко, что у вас?
– Трое раненых. У одного пулевое навылет в районе ключицы, несложное. Двоих осколками гранаты посекло, одного здорово. Мне бы телегу, нужно лежа транспортировать.
– Может, лучше на машину?
– Машины наверняка с перегрузом пойдут, застревать будут, к тому же тряска сильная, а так мы потихоньку – я рядом пойду.
– Как скажете, вам виднее.
Опять малой кровью обошлись. Повезло, вот только надолго ли? Вообще все странно – на фронте у немцев чаще всего все получается, хотя и не везде, от Ленинграда они войска отводят, так его и не взяв, а вот здесь у нас все получается на загляденье. Не понимаю, а все, что не понимаю, – опасно. И планирование у нас на самом примитивном уровне, и бардак тот еще, но мы бьем немцев и достаточно удачно уходим от их ответных ударов.
То есть причины придумать для этого можно. Вот так с ходу: здесь почти сплошь тыловики к нормальному бою не приспособленные, хотя мы и с эсэсовцами справлялись, но только тогда, когда те попадали в засаду, а нас было больше. Ну, или столько же. Причина? Причина. Следующее: сейчас мы делаем то же, что и немцы на фронте, – концентрируем силы и бьем там, где нам выгодно. А почему прекратили получать противодействие? Тут, скорее всего, причин несколько: первая, смогли частично уничтожить, частично нейтрализовать те силы немцев, что они могут выделить конкретно на этот участок, вторая, противник, вероятно, считает, что сможет закончить войну в ближайшее время, оттого и концентрирует все силы против Москвы.
В чем-то они правы – закончи войну, и все наши потуги никому не нужны, но в то же время не могут же они не понимать, что потеря Москвы – это не конец войне. Странно и непонятно, а про непонятно я уже говорил. Ладно, не до того сейчас, позже попробую обмозговать.
Уходили тяжело нагруженными, даже мне достался какой-то мешок, точнее, я сам его взял. Старшина настойчиво предлагал и обратно на машине отправиться, но смысла в этом особого не было: за оставшееся темное время автомобили до базы отряда не дойдут, да мы на это и не надеялись, подготовив для них хорошее укрытие в болотах у Больших Жарцов. Знаток немецкого языка там был, так что автоколонну из четырех автомобилей спихнул на Тихвинского, а сам почапал с отрядом. Нет, конечно, чистого, хоть и слегка грязного, грузчика я изображать не пытался – в охранении от меня толку больше, потому и груз я только половину времени тащил, а вторую половину шастал по кустам, натаскивая к этой работе бойца из нового набора. Фамилия у него была Кушенко. Сам невысокий, худой и лопоухий, но утверждал, что лес знает. Вроде и правда в лесу не первый раз – в муравейник не залез ни разу и о деревья головой не стучится, но ходить нормально все одно не умеет, смотреть тоже, но орел. Так и хотелось двинуть в ухо, когда он в третий раз, невзирая на приказ молчать, полез с вопросами, хорошо хоть шепотом. С кем приходится работать!
Уходили опять четырьмя разными маршрутами. Наша колонна к рассвету сделала километров десять, но ноги все еле таскали. На привал расположились в редком лесочке. Только расставил посты и вернулся к основному отряду – рухнул как подрубленный.
Девушке, на первый взгляд, было лет восемнадцать. Одета она была в белоснежный сарафан, отороченный поверху и понизу крупным красным рисунком. Рукава были украшены подобным же узором, но только рисунок был мельче. Длинная русая коса, переброшенная на грудь, спускалась почти до колен, на голове же красовался венок, сплетенный из крупных белых и красных цветов. Только внимательно взглянув в ее глубокие голубые глаза, заодно заметив мелкие морщинки возле них, можно было догадаться, что женщина старше. Вот только на сколько, понять нельзя.
– Что, не узнал? – женщина улыбнулась задорно, но чуть грустно. – А знаешь, как девушке обидно, когда ее не узнают, особенно после такого краткого, по крайней мере на ее взгляд, расставания?
– Извини, но у меня возникли некоторые проблемы с памятью.
– Угу, после такого еще легко отделался, – она горестно, но чуть наигранно вздохнула. – Ладно, не буду тебя в этот раз мучить. Я Доля. Не пытайся, все равно сейчас не вспомнишь. Может, потом…
– Спасибо, Доля. Что я тут делаю?
– Ты пришел по моей просьбе. Ну, как пришел – я позвала, а воспротивиться ты не смог.
– А зачем звала?
– Вот какие же вы мужчины… Может, посмотреть захотелось. Что, жалко?