– Скажешь тоже, папань. Граммофон-то где брали?
– Сами делали. Из бересты раструб загнешь воронкой… Наденешь на трубу, в печку ухо подставишь и слушаешь. Было у нас на Кондакане зимовье с железной трубой, так мы трубу вместе с граммофоном поворачивали, слушали тайгу, озеро, речку. Другой раз нанесет ветерком, дак думаешь, вот-вот сохатый через порог переступит…
– Похоже, – согласился Гриша. – Волк-то совсем рядом голосил.
– А что, я врать буду?..
Котелок в печке забулькал, и Анисим спешно ссунул его от огня, кинул горсть приготовленной заварки. Сладко пахнуло березовой чагой и баданом.
– Ну вот… – Анисим накрыл котелок, – главное в нашем чайном деле – дух не выпустить… – Он чуток потомил котелок, придерживая его под огнем при открытой топке, и поставил на стол.
Гриша зажег свое электричество. Вначале фитиль вспыхнул, но тут же увял, потом снова стал подрастать. Язычок пламени вытянуло в стрелку, и накалился он до белесой красноты. Огонь высветил на столе подвяленного ленка и горку сухарей около Гришиной кружки. Отбеливал остаток лепешки. Пока Анисим разливал чай, Гриша разрезал кусочек лепешки, половинку подсунул к кружке отца, с хрустом порезал ленка со шкуркой; байкальские рыбаки никогда не снимают кожу с рыбы, так слаще есть.
Отужинали, и Гриша сразу загасил фитиль, но темнее в зимовье не стало, немного разве за печкой да под нарами. Анисим пристроился на чурбачке при открытой топке резать наличники. Гриша прибрал со стола и тоже за нож – строгать кружевную затейливую вязь из кедровых строганых досочек. Вязь отделывали каленым гвоздем, работа кропотливая, неподатливая, но зато любо было поглядеть. Гриша примерял к окну резьбу, и Анисим, скупой на похвалу, не мог удержаться.
– Баско получается.
– Давай, папань, петуха вырежем, – зарделся от похвалы Гриша.
– Петуха, – задумался Анисим. – Петуха, брат, сотворить – искусство большое. Талант необходим. Если ты, Григорий, возьмешься. У меня, боюсь, какой надо не получится.
– А какой надо?
– Я так думаю, встрепенутый, с голосом.
– Он же не живой, папань?!
– Вот и надо, чтобы будто был живой – напружинистый.
Гриша, перекладывая дощечки, выбрал одну и долго вертел ее в руках.
Анисим каленым гвоздем отделывал резьбу на обналичке, куделька смятого дыма клубилась под рукой и, выпрямляясь, тянулась в печку, истекая щекотной в горле горчинкой. Анисим только похэкивал, и на его лбу, в морщинах, как после бани, блестели капельки пота. Он их не замечал. А Гриша, растянувшись на полу перед печкой, чтобы не мешать отцу, рисовал на дощечке углем петуха.
Дрова в печке прогорели, от жарких углей обмеднялись стены, тух потолок.
– Ты чего ворожишь? – вспомнил Анисим о сыне. – В темноте-то кого видишь?
– Петуха, – отозвался Гриша.
Анисим склонился, посмотрел.
– А ничего выходит, зазывает. Смотри, как бы не снес яичка!..
– Раскрасить бы.
– Не в краске дело, сын, – встал с колена Анисим. – В посадке, в осанке… Давай-ка, Григорий, и мы моститься на насест, пораньше встанем.
Анисим загреб загнету, закрыл плитой топку и тоже сходил «скутал» зимовье – заткнул трубу. И когда стукнула дверь, Гриша спросил в темноту:
– Оставил бы, папань, щелку в трубе, послушали бы…
– А не примерзнем к нарам, до утра небось вынесет тепло.
Гриша слышал, как отец снова вышел и вернулся, нашарил на столе котелок, напился и тоже забрался на нары.
Гриша лежал, и сон не шел, перед глазами стояли и все больше в бойцовской изготовке петухи.
– Папань, ты хотел рассказать, как на войне был, за что получил боевые кресты.
– Золотой за взятие Орши, серебряные…
– Папань, про золотой…
– Про золотой, можно про золотой, – согласился отец.
– Стояли мы в тот раз под Оршей – город такой. Я уже тогда был при крестах, три лычки на погоне носил.
– Кем, папань, командовал? – спросил Гриша.
– Унтер-офицер. Ну дак вот, из штаба полка вызывают Смолянинова, – оттенил свою фамилию Анисим. – Выхожу: нарочный на тарантасе, за мной. Я уж тогда командовал отделением полевой разведки. Проводили меня к кому следует. Уж на что не из робкого десятка, а тут, признаюсь, оробел. Оторопь взяла, – повозился Анисим на нарах, его напряжение передалось и Грише. – Увидел я человека в офицерском мундире без погон, на носу стеклянные висюльки – очки. Доктор, думаю, без халата. Неужто раздеваться прикажет? Подбросил руку к козырьку. А он так ласково говорит: «Хорошо, голубчик, садись, Анисим Федорович – повеличал, значит, и стул мне подпихнули. – А меня, – говорит, – зовут Алексей Николаевич». Я сижу, он стоит. «От нас с тобой, – говорит, – зависит успех и взятие Орши». Я конечно: «Рад стараться!» Поверишь, Гриша, а у меня такое настроение, за Россию, за матушку нашу, хоть сейчас выполнить приказ… Алексей Николаевич взял со стула в золоченом подстаканнике чай, сдвинул пальцем ложечку, отхлебнул, раз, другой, присел напротив. Вроде и на меня не смотрит, а все видит. Беру стакан, печенюшку с тарелочки. Похрумкал, запил. Отошел душой маленько. «Ну, вот и хорошо, – говорит Алексей Николаевич, – теперь к делу. Ты, Смолянинов, в карте понимаешь?» Смотря, говорю, где, на знакомой местности распознаю. «Хорошо, говорит, подойди сюда».
– А он кто, генерал? – спросил Гриша. – Или командир полка?
– По званию, как я потом узнал, Алексей Николаевич по-теперешнему выходит командир батальона, а вот по должности, спроси, и сейчас не скажу, кто он был. Подзывает он меня к столу и показывает карту. Вижу позиции и наши, и германца, и за ними красный кружок в черной рамке. «Здесь, – говорит, – Алексей Николаевич, – штаб неприятеля», называет городок. «Бывал, – говорю. – Сколько раз из рук в руки переходил, стояли мы там». Препроводили меня в тот же дом, где встречался с Алексеем Николаевичем, но только с другой стороны, в небольшую казарму. Показал провожатый столовку, койку и ушел. Койка заправлена по линеечке под суконным одеялом, под белыми простынями – мять жалко. Тумбочка, стул. Сел на стул. Сколько просидел, путем и не скажу. Опять за мной приходят. Тот же человек, и опять меня к Алексею Николаевичу. Встречает он меня, как хорошего знакомого. «Этой ночью предстоит нам быть в штабе неприятеля. Не ждут, – говорит, – нас с блинами на подносе. Твоя задача, Анисим Федорович, не подкачать»… Отделение брать? – спрашиваю. «Никого не брать, ни с кем о нашем уговоре не говорить… Это наша с тобой военная тайна». Глянул в глаза Алексею Николаевичу, и ты знаешь, Гриша, ужаснулся – лед. «Можешь отказаться, Смолянинов, – слышу его голос, тоже холодный, – не неволю». Слова как молоточком в висок… Как можно, говорю, если нужда во мне.
«Да, я знаю, Смолянинов, – обмяк Алексей Николаевич. – Но и рассудком обзавестись не мешает», – осаживает он меня. Иду и размышляю, как же в одиночку штаб брать. Перейти позицию – дело не хитрое, по-пластунски подобраться к штабу… тоже понятно… закидать гранатами… с отступлением тоже ясно, тут дело случая. «Ты чего ж, Смолянинов, – перебивает мои мысли провожатый унтер. – Не поел?» Завел меня в столовую. Сам повар принес в тарелке щи, в другой – мясо с гречневой кашей наворотил с горой. Поел, запил компотом. Обошли мы этот же дом, теперь зашли с ограды в небольшой флигелек, посередке стол длинный, на столе неприятельская форма. «Примеряй, Смолянинов», – говорит мне унтер. Из боковушки вышел, как мне показалось, тот в штатском, что сидел в кабинете в прошлый раз у Алексея Николаевича. Я тебе не сказал, что там еще один человек был. Подходит ко мне и подает документ. «Ты теперь, – говорит, – Курт Шварц». Хоть и сознаю, что для маскировки, а душу воротит. Но пришлось надеть. Подвигал плечами, мешковат. Я сажень, а этот немец – видать, детина… Белье тоже немецкое велели надеть. А иконку свою – Георгия Победоносца разрешили при себе оставить. Поверишь, мне спокойнее стало. Обволокся в новое белье, унтер подает со множеством карманов поддевку, пояс, нож. Я сразу догадался.
– Для чего, папань? – не удержался Гриша от вопроса.
Анисим помолчал.
– Значит, начинили меня взрывчаткой, гранатами, наган дали.
– Взрывать тебя? – свистящим шепотом спросил Гриша.
– Взрывать. Ну, а если меня спросят, а я ведь по-немецки ни бельмеса. Тогда как? С какой стороны заходить в штаб? – Это я спрашиваю. «Никто, – говорит, – тебя ни о чем спрашивать не будет, и ты никого ни о чем, это хорошенько запомни».
– Взорвать они тебя решили.
– Погоди, Григорий, поперек батьки в пекло не лезь. «Твое дело, Смолянинов, – говорит в штатском, – неотступно следовать за Алексеем Николаевичем, глаз с него не спускать и понимать его без слов – по взгляду. Одно от тебя требуется: как только войдете в штаб неприятеля, так задержишься в адъютантской, посчитаешь до тридцати, войдешь в зал заседаний или где он будет с гранатой в руке, остальное по обстановке – понял?» Все ясно.
– Алексей Николаевич тоже шел на смерть? – прошептал Гриша.
– Шел, – тихо ответил Анисим. – Я тебе не буду рассказывать, как мы перешли линию, как сели в автомобиль.
– Папань, расскажи, интересно ведь. Чо нам делать?.. По-пластунски, да?
– Да нет, Григорий, как ехали на пролетке с унтером, так и проехали. Уже смеркалось. Чувствую, что позиции проезжаем. Наконец, остановились. Подходит немец. О чем-то они поговорили с унтером. Другой подошел немец, мой унтер и с тем по-немецки шпарит я те дам как, а я как натянутый канат, рука к гранате тянется, а мой унтер незаметно за руку меня придержал, дал понять, чтоб не горячился. Подошел немецкий офицер, и мы трое пошли в избу. За столом сидит немецкий полковник, и больше никого. Только я переступил порог, а немецкий полковник на русском языке спрашивает, как добрались. Голос знакомый, а не разберу кто. Да это же Алексей Николаевич, обрадовался, но виду не подаю.
Покрутили меня, осмотрели со всех сторон, как девицу на выданье. Поправили от гранат колечки, чтобы при нужде без помех дернуть. Алексей Николаевич наказывает, чтобы без его команды ничего не предпринимать. Это приказ. За окном послышалось гудение машины, и мы вышли из избы. Алексей Николаевич сел рядом с шофером. Я забрался на заднее сиденье, и машина покатила, а у меня перехватило дыхание. Я ведь первый раз ехал в автомобиле. Мы проехали два поста. Один раз нас остановили, проверили документ. И тревога стала притупляться. Алексей Николаевич молчал, а я гадал, настоящий немец за рулем или такой же, как я, переодетый. Машина шла ходко. Как въехали в городок, нас остановил заградительный пост. Алексей Николаевич подал документ, а я нащупал наган и впился гла