Поздно вечером зазвонил телефон. Я уже не дёргалась и не вздрагивала, когда он звонил. Знала, что не Захар. Кислицин отучил меня от своих звонков.
Звонил Лёва.
– Привет, соседка. Чем занимаешься?
– Бродского читаю. Слушай, у него в стихах так много пространства. Просто сплошной космос! Всё вокруг нас ограниченно. Включая пространство. А у Бродского – нет. У него оно бесконечное. У него в стихах весь мир, даже если он пишет об одном городе или деревне. Весь мир, вся вселенная, и время у него тоже вселенная. Я ни за что так не смогу писать, ни за что. Стихи у меня вообще стухли. Вот последний, навеянный, кстати тем же Иосифом:
Время больше пространства. Пространство – вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь – форма времени. Карп и лещ —
сгустки его,[5]
Вчера написала. Что это? Разве стихи? Бред сивой кобылы.
– А играет у тебя что? – спросил Лев.
– Догадайся с трёх раз.
– Я с первого догадаюсь. Цой.
– Молодец.
– А у него как с пространством?
– О, у него и пространство, и время – всё есть.
– Надо мне его послушать внимательно.
– Послушай.
– Ага, хорошо. Не сегодня. Слушай, Ветка, чего звоню-то. Я тут в местной газете вычитал – у вас в театре «Севильский цирюльник» поставили. Сходим?
– Ты меня приглашаешь?
– А почему нет? Конечно!
В первый раз парень пригласил меня в театр!
– Хорошо, конечно, сходим!
– Слушай, прости за вопрос. У тебя, наверное, и юбка имеется?
– Представь себе, да.
– И туфли?
– И туфли.
Я сразу вспомнила и юбку, и туфли, довольно-таки старушечьи, которые мне мама купила для школы. Нет, у меня были и другие юбки, и платья были, разумеется, не такая я, в самом деле, золушка. Всё было… но вот беда – я из всего выросла, а мама боялась покупать мне что-либо без моего разрешения, а самой мне было не нужно!
– Наденешь это в театр? Что ты ходишь, как эта… как готка в чёрном всегда?
Надеть на себя вот это барахло – юбку и туфли? Мне в чёрных джинсах уютно! Джинсы – это мой стиль. У меня их несколько. И свитеров всяких, водолазок, футболок с рукавами и без – миллион. А кроссовок и кед – два миллиона.
– Я не люблю юбки.
– В театр в джинсах не пустят. Нет, пустят, конечно, но мне бы хотелось…
– Ладно, Лёв, я эту проблему решу.
– О’кей!
Бросив трубку, я тут же полезла в шкаф и всё, что нужно, отыскала. Нашлась и красная нарядная блузка с вырезом спереди и рюшами, как в чешуе, мама купила её на вырост, и вот я выросла, наконец. Напялила нелюбимые колготки. Придирчиво взглянула на себя в зеркало.
Да ничего там была девушка! Не хуже, чем в джинсах, правда! Я пожала плечами. Почему бы мне всё это не носить иногда? И мама бы порадовалась – то, что она купила, не пропадает даром.
Я достала косметичку и накрасила ресницы. Тронула губы помадой.
Всё! Достаточно! Целый час на это убила!
Была почти полночь. Родители спали. Я редко ложусь спать раньше двенадцати и в школу к восьми встаю с трудом. Интересно, сосед спит?
Если я звякну не по домашнему, а на мобильник – родителей Лёвкиных не испугаю, у него своя комната, они не услышат.
– Лёв! Спишь?
– Читаю.
– Лёв, выйди на площадку, я тебе что-то покажу. Буквально на минутку, лады?
– До завтра не подождёшь? Я уже в постели.
– Я бы подождала, если бы мы в соседних домах жили. Но ведь мы на одном квадратном метре!
– Ладно, выхожу, уговорила.
Конечно, я не скажу, что Лёва упал при виде моей юбки. Он на ногах крепко держится. Но удивился сильно.
Он осмотрел меня буквально как новогоднюю ёлку, только не он вокруг неё ходил, а я покружилась по его просьбе.
– Слушай, как всё-таки женщинам идут платья и юбки, – сказал он, удивлённо крутя башкой. – Ты совсем другая сейчас.
– Правда, что ли?
– Да. Ты сейчас, знаешь кто? – он потёр подбородок. – Ты сейчас настоящая Виолетта.
– Здрасьте! А была какая? Не настоящая?
– А была Ветка. Хорошего дерева рябины – но ветка!
– А сейчас я какого дерева?
– А сейчас ты вообще не дерево. Ты – сама по себе. Виолетта Покровская.
И он притянул меня к себе и клюнул куда-то в щёку.
И скрылся в дверях квартиры.
Хочешь быть счастливым – будь им. Очень правильно сказано. Слушайте! У меня всё нормально. Я, кажется, нравлюсь самому интересному человеку в классе. Лёве Капитонову. И кажется, он попытался меня поцеловать. Ух, ты! Просто круто! И всё, успокойся, Виолетта, будь счастливой! Только не хочу почему-то.
Мне ужасно, страшно, ненормально сильно захотелось, чтобы меня в прикиде кофта-юбка-туфли увидел Захар.
Так бы и побежала в его хрущёвский дом. Но тогда родители решат, что Покровская совсем сбрендила, ночью явилась. Если бы Кислицин жил дома один – точно бы побежала!
Сказала бы так:
– Раз ты меня в школе избегаешь, я пришла к тебе домой. Сейчас не удерёшь? Я похожа на огнедышащего дракона, от которого надо бежать?
Он бы сказал:
– Ты чё, Покровская? Ты больная, точно.
И мы стали бы опять целоваться.
Захар. Захар. Захар. Почему я оправдывалась перед Лёвой? Захар точно классный! Классный! Реально! Как мы бежали с ним от луны? Лёва бы стал от неё бежать? Да ни за что!
На следующий день вечером Лёва вручил мне билет в театр.
– Слушай, Рябинка. К сожалению, нам придётся пойти порознь. Потому что именно в этот день мне назначили прослушивание в музыкальном колледже.
– Да ладно, не парься. Что я, одна до театра не доберусь?
– Хотелось бы вместе. Ты подожди меня у входа. Или я подожду, если приду раньше. Билет – так, на всякий случай. Вдруг я в колледже задержусь?
И вот настал долгожданный театральный день, и я надела на себя юбку, блузку и даже нашла у мамы маленькую сумочку на длинном ремне. Но когда я подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть себя со всех сторон, случилась катастрофа. Она всегда случается неожиданно. Ещё и поэтому её последствия всегда ужасны.
Сломался каблук. То есть туфли, купленные мамой у китайских торговцев, оказались бракованными. И каблучок-то не очень высокий, но ведь без каблука – никак. Вроде бы и незаметно, а народ скажет: «Молодой человек с хромоножкой в театр явился». Я чуть не выругалась. И со злостью швырнула бракованную туфлю в угол. Никуда не пойду. Не хочу. Пусть провалится этот театр. Подумаешь, «Севильский цирюльник»! Да мы друг без друга проживём!
И вдруг меня осенило.
Отдам свой билет Захару! Пусть парни в театре встретятся и наконец-то познакомятся по-нормальному. И пусть Лёва поймёт, что Захар вовсе не дурак. Вдруг они даже подружатся… Я так давно хочу, чтобы они подружились. Это вообще моя мечта.
Я надела кроссовки, джинсы, куртку и помчалась к Захару. Я знала, у него сегодня не было тренировки. Во дворе уговорила какого-то мальчишку, чтобы он занёс билет в двадцать седьмую квартиру. Билет ещё дома завернула в тетрадочный лист и написала сверху:
Захар, это сегодня. В 19 часов. Театр оперы и балета.
Почему-то я была уверена, что Кислицин придёт. В школе он по-прежнему избегал меня. Но два или три раза я ловила на себе его странный взгляд – он оставался на мне дольше обычного. Взгляд гостил на моём лице.
К семи вечера на раздолбанном трамвае с таким же раздолбанным настроением я ехала в театр. В тех же джинсах, кроссовках, свитере. Лёва сказал, что в этом наряде я похожа на гота. Было когда-то такое направление. Готы любили всё чёрное…. Я тоже люблю. Практичный цвет и стройнит.
В театральных кассах очереди никакой, билеты в театр ведь заранее покупают. Но к счастью, они были – на последний ряд. Вот и ладненько. Возьму с краю на последний, встану в проход у стенки и буду наблюдать за общением одноклассников, каждый из которых мне по-своему дорог. Я очень надеялась, что они наконец-то выяснят отношения, и может быть, даже в самом деле будут дружить.
Лев уже сидел в кресле. Я еле отыскала его макушку. А когда он встал, чтобы пропустить какую-то юную зрительницу на её место, я увидела, что он нарядился в костюм с галстуком. Красивый и элегантный. Хороша бы я была рядом с ним в будничных джинсах и свитере! Он точно бы стал меня презирать или стесняться. Дурацкие туфли! Пусть провалятся все эти дурацкие китайские шмотки! Это из-за них меня нет рядом с элегантным молодым человеком. И ещё – в Лёвкиных руках я увидела цветы. Кажется, это были розы. Они что, предназначались мне? Потрясно! На какую-то секунду я пожалела, что отдала билет Захару. Пусть бы я была вместе с Лёвой даже в джинсах и кроссовках, пусть. Пусть бы он меня презирал, но я бы не лишилась роз! Мне ещё никто никогда не дарил роз и вообще цветов не дарил! С досады я стала кусать губы. Дурная привычка. Лёва, когда нервничает, ногти грызёт, я – губы кусаю. Не владеем собой.
С другой стороны ряда на «моё» место проходил Захар. Вот это да! Как будто сговорились: этот тоже в костюме, только без галстука, в синей сорочке. Лёва хорошие места купил – в середине. И вот выглаженный, вылизанный Захар пробирался в середину. Он надеялся увидеть меня и, конечно, искал моё лицо среди множества других. И вдруг увидел… совсем не меня, и по мере того, как он подходил к Лёве, его лицо застывало.
В следующий момент я увидела, как два молодых, высоких, весьма недурных собой человека из середины десятого ряда расходились в разные стороны. В руках Лёвы уже не было роз. Бросил их на кресло.
Грянул оркестр. Под бравурную музыку Россини раздвинулся занавес.
Всё первое действие я тупо просидела, ничего не слыша и не видя перед собой. Я была слепа и почти глуха. Музыка доносилась слабо, издалека, откуда-то из Китая. Плакать не хотелось, внутри было сухо. Все мечты засыпало песком, и я вдруг осознала, что сегодня в моей жизни кончилось что-то очень хорошее, светлое. Кончилось по моей же вине. Как будто в ярко освещённой комнате сильно, до полутьмы, притушили свет.