Концепция Хейлина стала выражением одной из двух важнейших тенденций в англиканской экклезиологиче-ской мысли, в осмыслении церковью своего места в истории христианства и его положения в современном мире. Если не принимать во внимание чисто националистических концепций, доказывавших, что англиканская церковь – единственная истинная церковь, а все остальные являются извращениями христианства или нехристианством, то такими альтернативными друг для друга концепциями стали, с одной стороны, концепция англиканизма как части «протестантского интернационала» и, с другой стороны, концепция англиканизма как части временно распавшейся универсальной церкви и хранителя древних традиций.
Борьба двух концепций нашла свое отражение в церковной историографии того времени. Сторонники и той и другой разделяли некоторые общие представления относительно того, каким образом Англия была обращена в христианство. Так, почти все считали, что христианская вера пришла в первые столетия после Христа, т. е. еще до эпохи императора Константина. Однако, когда в V веке Риму пришлось покинуть свою островную провинцию, христианская вера была сметена язычниками-англосаксами, сохранившись лишь в отдаленных местностях Корнуолла и Уэльса, а также в Ирландии и Шотландии.
В 597 г. папа Григорий I (св. Григорий Великий) послал будущего святого Августина (Кентерберийского) в королевство Кент, где тот обратил в христианство Этельберта I и весь королевский двор, а затем использовал в деле обращения влияние Этельберта на других королей. С точки зрения Рима Августин, первый архиепископ Кентерберийский, первым же начал организовывать епархии и вводить римские обряды и вероучение, что означало включение Англии в сферу влияния римской церкви. Отсюда следовало, что реформация XVI в. была чудовищной неблагодарностью и предательством.
Кальвинисты отвечали на это, следуя Джону Фоксу, что вместе с Августином в Англию пришло разложение. Когда Августин прибыл в Кент, сохранившиеся благодаря кельтским миссионерам церкви в Уэльсе не знали, как на это реагировать: провидение это или же угроза? Пользовавшийся всеобщим уважением аббат Бангора заявил, что любой истинный христианин должен вести себя так же, как Христос, т. е. быть доброжелательным и скромным человеком; если же он окружает себя мирской властью и роскошью, то это наверняка ложный пророк. Августин оправдал наихудшие ожидания и сделал самое плохое, что могло случиться, обратив англичан из язычества прямо в папство.
С точки зрения кальвинистов, истинное христианство сохранилось лишь в древних церквях Уэльса, причем и здесь проявился лживый характер папства: когда Августину не удалось обратить уэльсцев, он воспользовался силой светской власти, и почти 1200 бангорских монахов были зверски убиты [396] . Однако сторонники истинной веры и истинной церкви не были уничтожены полностью и продолжали нести факел христианской веры, противодействуя насилию папства. Примером сопротивления стало движение лоллардов, инициированное в XIV в. Джоном Уиклифом. По мнению английских кальвинистских историографов, движение это не ограничивалось территорией Англии, а имело последователей на континенте, в частности в Богемии, в движении последователей Яна Гуса – гуситов. Антипапские идеи бродили на территории Австрии и Германии, а кульминацией всей этой истории стала борьба с папством «германских героев», в первую очередь Мартина Лютера. Так возник и постепенно оформился «протестантский интернационал».
Напротив, с точки зрения лодианской историографии Августин Кентерберийский произвел обращение англичан в истинную веру, а разложение и порча произошли не при «святом папе» Григории I, а в более позднее время, и, таким образом, именно Рим заложил основы английского епископата и определил другие главные черты английской церкви. Что касается дальнейшей истории английской и римской церквей, то хотя последняя и явила пример разложения и греха, но она все же оставалась представительницей Христа на земле и как таковая рано или поздно должна была начать исправлять ошибки. И поэтому антиклерикализм Уиклифа выдавал в нем грешника, пусть он и высказывал идеи, принятые впоследствии англиканской церковью. Грешники-лолларды апеллировали к толпе, натравливая ее на священников, и заигрывали с аристократией, побуждая к захвату церковного имущества, что тоже ставило их вне рамок истинной веры и христианской церкви.
Наконец, еще одной, третьей и маловлиятельной, интерпретацией происхождения английской церкви стала концепция Эдварда Стиллингфлита, описать которую следует хотя бы потому, что этот англиканский богослов, ставший в 1690-е гг. архиепископом Вустерским, а после смерти Тиллотсона едва не получивший пост архиепископа Кентерберийского, оказался одним из самых активных критиков главного труда Локка – «Опыта о человеческом понимании».
В своем труде «Происхождение Британии» («Origines Britannicae», 1685) Стиллингфлит предположил, что Британия была обращена в христианство самим апостолом Павлом, прибывшим на остров всего через несколько лет после смерти Христа. Но даже если христианизация была начата не самим Павлом, то, по мнению Стиллингфлита, она произошла все же именно в апостольские времена, откуда следовало, что британская вера имела своим источником непосредственно Палестину, после чего началась ее независимая история, с собственным, исходившим прямо от апостолов, епископским преемством и «чистой», неримской литургией. Во времена саксонских завоеваний церковь выжила, продолжал рассуждение Стиллингфлит, в кельтских королевствах на севере и западе страны и противостояла миссии Августина Кентерберийского, посланного папой Григорием I. Из всего этого следовало, что истинно христианской страной на самом деле оставалась одна лишь Англия, а также то, что только Англия имела опыт истинной веры и, по-видимо-му, особую связь с Богом.
В дискуссии, развернувшейся после публикации «Origines Britannicae», Стиллингфлит смягчил свою позицию, признав, что имелись и другие народы, в частности, на юге Европы, которые были обращены в апостольские или постапостольские времена [397] .
Есть основания предполагать, что до своей добровольной ссылки в Нидерланды и до того, как английское правительство начало его преследовать и исключило из колледжа Крайст-Чёрч, Локк был представителем именно, если можно так выразиться, англикано-арминианской концепции, последователем Ричарда Гукера, Генри Хаммонда, Питера Хейлина и Джона Фелла. При этом под влиянием ремонстранта Лимборха взгляды Локка приобрели отчетливо толерационистский характер, что сблизило его со всеми диссентерами (в том числе и кальвинистами), как на континенте, так и в Англии, и создало особый локкеанский образ англиканской церкви как церкви не наднациональной и надгосударственной (наподобие римско-католической), не национально-государственной (наподобие англиканской реставрационной), а вненациональной и политически «невидимой», подчиняющейся евангельскому принципу отделения церкви от государства.
Его позиция нашла выражение в «Послании о толерантности»: «Но в конечном счете главное соображение, полностью разрешающее спор, заключается в следующем. Даже когда мнение магистрата относительно религии здраво, а путь, который он предписывает, истинно евангельский, то, если внутренне я все-таки не убежден, следовать по нему будет небезопасно. И вообще никакой путь, на который я встану против велений моей совести, никогда не приведет к святым обителям. Я могу разбогатеть способом, который не доставляет мне радости, могу исцелиться от какой-то болезни с помощью лекарств, в которые не верю, но я не могу быть спасен религией, которой не доверяю, и богослужением, к которому питаю отвращение. Неверующий понапрасну будет примерять на себя внешние проявления вероисповедания другого человека. Только верою и внутренней искренностью приобретается Божье признание. Самое подходящее и проверенное лекарство не сможет повлиять на пациента, если его желудок извергнет его, как только он его проглотит. И не следует вливать лекарство в горло больного, если в силу его специфической телесной конституции оно наверняка станет для него ядом. Что бы ни вызывало сомнение в религии, одно во всяком случае бесспорно: религия, в истинность которой я не верю, не может быть для меня ни истинной, ни полезной. А потому напрасно правители заставляют своих подданных присоединяться к своему церковному общению под предлогом спасения их душ. Если они веруют, то придут сами, если же не веруют, то их приход не принесет им никакой пользы. Короче говоря, каким бы великим ни было притязание на добрую волю, милосердие и спасение человеческих душ, людей нельзя принудить к спасению, имеется в них на то воля или нет. И поэтому в конечном итоге они должны быть предоставлены своей собственной совести» [398] .
Политика «единообразия», которую Локк в своих первых работах считал правильной, способствующей национальному единству, и противопоставлял хаосу и беспорядку гражданскои воины [399] , теперь представляется ему угрожающей безопасности государства: насилие и преследования по религиозному признаку порождают в обществе раскол.
Но тогда, в самом «начале 1660-х гг., Локк считал, что магистрат должен иметь неограниченную юрисдикцию над „безразличными [для спасения] вещами“ (adiaphora), включая власть над формами религиозного поклонения – такими, как молитвы, стихарь, время и место богослужения, коленопреклонение во время причастия и использование знака креста при крещении и др. Эти „вещи“ несущественны для спасения, поэтому те, кто возражает против соответствующих приказов светского магистрата, выступает против государства, а также общественного блага и ввергает нацию в хаос и анархию». По словам Локка, «наша единственная надежда заключается в скрупулезном послушании» [400] . Только реставрация навела порядок в стране, и, как надеялся Локк, «никто теперь не будет настолько глуп и упрям, чтобы пытаться еще раз дест