тиранией» и «инквизицией». В 1578 г. Вильгельм Оранский призвал к общему религиозному миру, основанному на свободном отправлении своего вероисповедания как протестантами, так и католиками.
Несмотря на настойчивые и во многом удавшиеся попытки голландской реформатской церкви сохранить доминирующее положение, устроив гонения на католиков и другие конфессии и деноминации, в истории страны не было ничего похожего на Акт о единообразии, принятый английским парламентом в 1662 г. Как правящая династия, так и магистраты составляли не монархию, а наследственный патрициат, не были неразрывно связаны с кальвинизмом и не исповедовали нетерпимости к инакомыслию. По сути дела, в республике господствовало эрастианство, согласно которому, напомним, церковь и ее служители должны полностью подчиняться мирским властям. Поддерживая «реформатскую церковь как единственную религиозную институцию, санкционированную государством», голландские регенты «отрицали ее полную автономию, настаивая на ее подчинении политическим правителям», чтобы «сохранить политическое единство и защитить подданных от чрезмерной церковной власти».
Пик противостояния арминианству (ремонстрантству) пришелся в Нидерландах на период с 1619 г. (после Дортского синода 1618 г., где ремонстранты были объявлены еретиками и смутьянами) и до конца 1620-х гг., но затем, после 1630–1631 гг., арминиане получили такие же права, как и другие конфессии. Они могли устраивать церкви, которые, правда, не должны были отличаться снаружи от других зданий и иметь колоколов, призывающих прихожан на службу. Как и другие конфессии, арминиане перестраивали для этого обычные здания, не меняя фасадов. В 1630 г. сформировалось движение коллегиантов, которое можно назвать боковым ответвлением арминианства, представители которого считали любую попытку объяснения текстов Библии извращением слова Божьего. Коллегианты называли свои религиозные общины «коллегиями». В середине XVII в. только коллегианты и только в Нидерландах предоставляли убежище анти-тринитариям, прежде всего социнианам, которые изгонялись из других протестантских стран Европы. Это объяснялось тем, что по закону социнианам запрещалось иметь собственные приходы, и они могли совершать богослужения только вместе с арминианами, коллегиантами и меннонитами.
Нидерланды позволили еще в начале века основать у себя так называемые Браунистские церкви, основанные бежавшими из Англии сепаратистами, которые в свою очередь предоставляли убежище английским беженцам после реставрации монархии, а затем после подавления Рай-Хаус – ского заговора и восстания Монмута. Именно эта церковь дала убежище Шефтсбери, бежавшему в Нидерланды в конце 1682 г. В 1650-1680-х гг. в Нидерландах скрывались и квакеры, которых подвергали гонениям сначала при Кромвеле, а затем при Карле II.
В стране относительно спокойно существовала католическая церковь, хотя и запрещенная, но пользовавшаяся всеми благами «практической» толерантности. Более того, католики составляли примерно 20 % всего населения Нидерландов.
К концу XVII в. большинство евреев в Нидерландах составляли беженцы из Германии, Польши и Литвы. Как и другие беженцы, они не были обделены по части «практической» толерантности, а в 1650-х гг. получили возможность строить синагоги и вести активную торгово-экономическую деятельность. В Амстердаме существовала отдельная еврейская община сефардов, беженцев из Испании и Португалии, спасавшихся от преследований инквизиции, так называемых «conversos», перешедших обратно в иудаизм из номинальной католической веры. Сефарды, в отличие от ашкеназов, выходцев из центральной и восточной Европы, по большей части считали христианство наихудшим видом идолопоклонства, не различая между католицизмом и протестантизмом и полагая их выражением одного и того же язычества. Исключением был раввин и известный всей Европе религиозный мыслитель Менассе бен Израэль [448] . Значительную часть финансовой поддержки голландского вторжения в Англию обеспечили именно богатые нидерландские евреи, которые верили в особую роль этой страны как kezeh ha-Arez («конца земли» – средневековое еврейское наименование Англии). Согласно их взглядам, пришествие мессии связано с окончательным рассеянием евреев среди всех народов, т. е. с исходом в «конец земли». Многие английские пуритане и англикане также связывали с последним рассеянием евреев и их обращением в христианство Второе пришествие Христа. И евреи, и христиане по-своему, в качестве мессианистов либо милленаристов, ожидали скорого наступления тысячелетнего царства.
Английский милленаризм имел важную особенность: это широкое движение основывалось на исторических и библейский исследованиях, породивших так называемую «реалистическую» школу, во главе которой стоял кембриджский теолог Джозеф Меде [449] . Школа Меде занималась систематизацией пророчеств, особенно содержащихся в Книге пророка Даниила и Откровении Иоанна Богослова, вычислением хронологических последовательностей, датировкой апокалиптических событий и подчеркивала необходимость не просто ожидания, но исполнения и тем самым приближения библейского пророчества о росте научного знания в преддверии Апокалипсиса. Среди последователей «научного» милленаризма были Генри Мор, Джон Мильтон, Самюел Гартлиб, Исаак Барроу, Исаак Ньютон, Томас Бернет, Уильям Уистон и др. [450]
В начале 1650-х гг. разнеслась весть о том, что америнды (американские индейцы) на самом деле являются потерянными коленами израилевыми, что вызвало фурор как среди корреспондентов Гартлиба, так и среди евреев вокруг Менассе бен Израэля, который сделал это «открытие» центральным пунктом своей петиции «Надежда Израиля» («Mikveh Yisra’el, Hoc est, Spes Israelis», 1650) с просьбой разрешить евреям вернуться в Англию.
Как пишет Джон Янг, продвижение еврейско-христианского диалога было одним из приоритетных проектов Гартлиба и особенно Дьюри, которые направили в 1649 г. – петицию в парламент об учреждении в составе нового Лондонского университета Колледжа еврейских исследований с целью изучения еврейской культуры, в частности древнееврейского языка (ключа к языку Адама), и в конечном счете переубеждения евреев в том, что христианство является не отрицанием их религии, а ее наивысшеи ступенью [451] .
К числу многочисленных и принадлежавших к разным деноминациям «конверсионистов» принадлежал и Локк [452] . Это позволило Набилу Матару утверждать, рассуждая об эволюции его толерационистских взглядов, что, «становясь все более толерантным по отношению к диссентерам и защищая их права, Локк превращался в конверсиониста по отношению к евреям и смотрел на них исключительно как на потенциальных христиан, окончательное место проживания которых должно находиться за пределами Англии» [453] . Действительно, в посмертных «Парафразе и примечаниях к посланиям св. Павла» Локк писал о необходимости возвращения евреев в «землю обетованную», Палестину, до наступления тысячелетнего царства, и поэтому, по его мнению, их пребывание в Англии не могло быть слишком продолжительным.
Однако, как замечает Дж. Маршалл, в своих размышлениях на этот счет Локк ориентировался не на Франциска Меркурия ван Гельмонта, выстраивавшего последовательность: полнота язычников 1702 г., обращение евреев 1732 г., миллениум 1777 г., а на Исаака Ньютона, считавшего временем возвращения евреев в Иерусалим 1895–1896 гг., а последними днями – отрезок между 2000 и 2050 г. И поэтому, полагает Маршалл, хотя Локк и называл иудаизм «ложным» и «абсурдным», а христианство единственной истиной и единственным путем спасения, его практический толерационизм распространялся и на евреев, обращение которых он не считал стоящим, так сказать, на сегодняшней повестке дня, а отодвигал на несколько столетий в будущее [454] . К этому следует добавить, что в каком-то смысле весь локковский толерационизм – это на самом деле толерационистский конверсионизм, т. е. политика мягкой, толерантной, «уговаривающей» христианизации не только евреев, но также мусульман, язычников (перед мысленным взором Локка стояли прежде всего американские индейцы) и, наконец, главного врага – нетерпимых, жестоких, воинственных и антихристианских «папистов».
Как отмечает Янг в своем исследовании круга Гартлиба, члены которого придерживались в принципе тех же взглядов, это был не «филосемитизм», как принято говорить, а своего рода «интеллектуальный колониализм» [455] . За этими взглядами стояли вполне возвышенные представления: подобно тому как «все металлы стремились стать золотом, более того, им было предначертано стать золотом… евреям (и, с точки зрения некоторых людей, язычникам) было предначертано доразвиться до христиан. Колонисты, пансофисты и алхимики действовали всего лишь как катализаторы, помогая остальному Творению на провиденциально предопределенном пути» [456] .
Возвращаясь к характеристике голландского контекста, можно сказать, что на практике «Нидерланды были в религиозном смысле самым толерантным обществом в Западной Европе» [457] , несмотря на законодательство, ограничивавшее права католиков, антитринитариев, евреев, меннонитов, квакеров и лютеран. Это общество имело соответствующую репутацию, служило образцом и источником вдохновения для приверженцев толерационистских идей, большинство которых сформировалось во второй половине XVI – начале XVII в. в среде гонимых религий, конфессий и сект. В Нидерландах на протяжении XVII в. можно было наблюдать периодические вспышки нетерпимости, однако властям удавалось погашать такого рода конфликты.
Самой нетолерантной конфессией в 1680-1690-х гг. в Нидерландах, как и в Англии, стали французские кальвинисты, бежавшие от репрессий Людовика XIV, но продолжавшие считать толерантность губительной, а социнианство и другие секты опасными ересями. В 1690 г. синод валлонских церквей в Амстердаме призвал к «единообразию» и осудил тезис о том, что «магистрат не имеет права, пользуясь своею властью, подавлять идолопоклонство и препятствовать распространению ереси» [458] . «Подавлению» подлежали и «еретические» труды, пропагандировавшие толерантность.