Его лошадь всё ещё стояла на месте, там же, где он её и оставил. Мартин взял её на ближайшей почтовой станции и не испытывал к ней особой любви, но всё равно погладил по вытянутой морде в инстинктивном желании причаститься к теплу живого существа.
Не помогло. Лошадь была такой же чужой, как все портовые шлюхи, которые отметились в его судьбе.
Он проверил упряжь, открыл дверь стойла, вывел кобылу наружу и вскочил в седло.
Метель окончательно утихла, и со всех сторон простирался заснеженный лес. Три цепочки следов протянулись в сторону дороги там, где проехала Анжелика и прошли её слуги. Мартину не хотелось ехать по ним. Он достал компас, определил, в каком направлении должна находиться столица и, направив коня в ту сторону, слегка сжал ему бока.
Мартин почти забыл о том, что ему нужно спешить. Он ехал и думал о том, как в одночасье переменилась его жизнь, когда умер король. Абсолютно незнакомый ему человек, такой же чужой, как все, кого Мартин когда-либо знал.
Если бы не мать, Мартин, возможно, предпочёл бы остаться на юге. Завершить дело с покупкой корабля и ещё лет двадцать бороздить просторы морей, не думая о тех, кто остаётся позади. Матери он отправлял бы деньги каждый раз, когда причаливал в порт, а свою часть вкладывал в новое дело или спускал в кабаках. Мартину нравилась такая жизнь. Ничто не держало его здесь, в Августории. Он всегда, с самого детства, чувствовал себя сорванным с дерева осенним листком, которому только и остаётся, что лететь туда, куда несёт его ветер…
Мартина устраивало это чувство, ему быстро наскучивал порт и, будь его воля, он, возможно, не бросил бы якорь вообще никогда.
«Я должен ей», – убеждал он себя. Мартин любил свою мать, потому что она всегда оставалась единственным человеком, который любил его. Но мать любила ещё и власть, настолько же сильно, насколько Мартин мечтал о свободе, Мерилин мечтала стать в Августории первым лицом. Она была так же тщеславна, как и красива, но с годами красота её померкла и истёрлась, а тщеславие осталось прежним.
Воспользовавшись ей однажды, король позволил ей какое-то время провести при дворе – но едва узнал о беременности, испугался и отослал подальше. Мерилин так и не покинула столицу, а недолгое блистательное прошлое засело занозой в её душе. Она так и не оставила мыслей о возвращении ко двору. Никто не знал её чаяний так хорошо, как сын.
И вот теперь им представился шанс. Мартин знал, что желание матери заявить при дворе о его существовании, скорее всего, исходит не только от неё самой. Вряд ли простая горожанка, тем более с таким скандальным прошлым, могла бы претендовать на то, чтобы усадить своего сына на престол. При дворе хватало людей, которые готовы были их поддержать, и это угнетало Мартина ещё больше, чем сам факт, что ему предлагают навсегда осесть в одном месте, принять судьбу, к которой он никогда не стремился.
За горестными мыслями он сам не заметил, как конь ускорил ход. Как поредел казавшийся бесконечным лес и вдалеке показались силуэты городских стен.
Мартин свернул в сторону дороги, уже совсем не думая о недавней встрече. Вспомнил, лишь только когда на въезде в город стал копаться в сумке в поисках документов и увидел на запястье изогнутый алый след.
«А ведь она была права», – подумал Мартин и замер, глядя на этот след. «Не прошло и нескольких часов. Жизнь несётся вперёд… И я уже почти не помню о том, что произошло».
Он показал документы, снова спрятал их в сумку и пришпорил коня, направляя его к дому бывшей куртизанки Мерилин, цыганки по происхождению, славной своими золотистыми локонами на всю Августорию. Куртизанки, которой повезло провести одну единственную ночь с королём…
ГЛАВА 9. Куртизанка
Матушка встречала Мартина у порога. С тех пор, как она приглянулась королю, Мерилин жила на деньги, которые присылал ей его распорядитель. Сумма была не такая большая, какую могла бы получать действующая фаворитка короля, да и подарками Фридрих её не баловал. Он ни разу не пытался встретиться ни с ней, ни со своим сыном, полностью доверив решение этого вопроса посредникам. Однако, денег этих вполне хватало, чтобы содержать особняк в квартале для купцов второй гильдии и не слишком обширный, но достаточный для поддержания уровня жизни, штат слуг.
Об этом самом «поддержании уровня жизни» распорядитель Его Величества напоминал Мерилин в каждом письме, а письмо она получала каждый раз в банке вместе с деньгами короля и должна была прочитать под бдительным надзором королевского слуги, прежде чем получала в руки деньги, которые законно считала своими.
Мерилин не привыкла, чтобы ей указывали, на что она должна тратить деньги. Процедура казалась ей тем более унизительной, что, как правило, к этому моменту деньги уже были потрачены и полученная сумма шла на погашение кредитов у галантерейщиков и портных.
К чести её нужно сказать, что на содержание сына она тратила почти столько же, сколько на своё собственное, с поправкой, разумеется, на то, что маленькому мальчику не так нужны шёлковые ленты и заколки с кораллами, как его опекунше. По мнению Мерилин, её внешний вид был такой же неотъемлемой частью «уровня жизни» её сына, как и поддержание в хорошем состоянии дворца, в котором они оба обитали, некоторое количество ежегодных балов, которые, по разумному умозаключению Мерилин, должны были стать залогом светлого будущего малыша, ну и прочие, не столь значительные расходы, которые требовались им обоим.
Мерилин все прошедшие двадцать семь лет бдительно следила за любыми переменами при дворе и искренне печалилась, что сын не разделяет этого её увлечения.
Мерилин продолжала питать надежды на то, что юношеская блажь Фридриха рано или поздно закончится, и он поймёт, что состоятельного мужчину должна сопровождать эффектная женщина. А поскольку за всю его жизнь ни одна не сумела подарить ему сына, кроме неё, то Мерилин была уверена, что тут-то и придёт её очередь выйти на сцену. Она трезво оценивала свои врождённые качества – слишком смуглую, по меркам Августории, кожу, неприлично тёмные волосы и совсем уж экзотические чёрные глаза. Понимала она и то, что с годами не становится краше, а вокруг короля хватает молоденьких козочек, готовых поймать удачу за хвост. И всё же, у неё было несравненное преимущество перед ними всеми, включая особ королевской крови – она уже родила королю сына, и, судя по всему, никто другой не был на это способен.
Внешность же казалась ей фактором столь же приходящим, как и молодость – она знала секреты любых красок и белил и виртуозно пользовалась ими на протяжении всех сорока шести лет своей жизни.
Когда у короля появилась постоянная фаворитка, Мерилин не утратила надежд. Однако, существование некой Анжелики, виконтессы Кауниц-Добрянской, стало серьёзной занозой в её нежном сердце. Все четыре года Мерилин с нетерпением ждала, когда Фридриху надоест очередная игрушка. Сначала ждала с насмешкой, и каждый раз спрашивала о том, как обстоят дела у Его Величества при встрече с его слугой, хотя знала об Анжелике куда больше, чем мог знать любой управляющий. Потом ждала с раздражением. В конце концов, раздражение переросло в ненависть. А в тот день, когда глашатаи объявили о смерти Фридриха, Мерилин вовсе перестала чего-либо ждать. Новость застала её в саду, куда она вышла подышать свежим воздухом после завтрака. Мерилин молча опустилась на заснеженную скамейку и просидела бы так неподвижно несколько часов, если бы служанки не запаниковали и силком не потащили её домой.
Мерилин отпоили чаем, согрели тёплым пледом, а она продолжала всё так же сидеть неподвижно и глядеть перед собой.
Её траур длился до вечера.
После заката в дом постучали, мужчина не назвался и не показал лица, сразу же сказал, что будет разговаривать только с хозяйкой.
К тому времени все слуги пребывали почти в такой же панике, как и их госпожа, потому что, как для неё смерть короля означала конец всех чаяний и надежд, так и для них её безумие, вкупе с потерей дохода, могло означать, что они лишатся крова и сытной жизни. Мерилин была себялюбива, иногда склочна, но в целом она была вполне терпимой хозяйкой, не слишком следила за тем, что делают слуги в её отсутствие и как распоряжается деньгами управляющий, никого никогда не наказывала, разве что изредка могла влепить пощёчину совсем уж обнаглевшей служанке. Одним словом, обитатели её дома искренне переживали за будущее хозяйки, а на внезапного гостя возлагали большие надежды. Его согласились провести к госпоже, и загадочный посетитель несколько часов проговорил с Мерилин. Когда же его проводили, и Мерилин вышла из своих покоев, её тоску как рукой сняло. Она была весела и полна энтузиазма. Несмотря на поздний час, приказала немедленно написать письмо её сыну, в котором в весьма трогательных тонах описала своё нынешнее состояние, безысходность, (которая, правда, уже прошла) и мольбу немедленно вернуться домой.
Встречу матери и сына нельзя было назвать ни тёплой, ни прохладной. Как и те отношения, которые их связывали.
Если со слугами Мерилин была не столько жестока, сколько безответственна, то и к воспитанию сына она относилась примерно так же.
Мерилин баловала маленького Мартина сладостями и игрушками, когда у неё было на это настроение. Могла делать ему приятные сюрпризы и проводить с ребёнком помногу времени, объясняя ему самые разные вещи. Могла же забыть о нём на несколько дней, а то и недель, полностью препоручив заботе слуг. Могла вспыхнуть от воспоминаний о том, что именно по его вине оказалась отлучённой от двора, и выместить на мальчике зло – чтобы на следующее утро снова ластиться к нему и уговаривать отправиться с ней куда-нибудь.
В детстве Мартину не с чем было сравнивать подобное отношение. Он мало общался с другими детьми, потому что дети аристократов не посещали кварталы, подобные тому, где он рос, а купеческие дети были слишком остры на язык, чтобы в случае чего не пройтись по прежнему ремеслу матери Мартина. Слухи о том, кто он, ходили повсюду – Мерилин и не пыталась это скрывать, напротив, кричала на каждом углу, что смогла родить ребёнка от короля. Однако это скорее становилось поводом для зависти и презрения, чем для любви и восхищения. Желчность соседок лишь подливала масла в огонь, заставляя высокомерную Мерилин ещё острее ощутить, в какой клоаке она оказалась. Любые явства, интерьеры и платья казались ей слишком дешёвыми для матери сына Его Величества.