Молчание Петра Кобзаря майор Рогов расценил по-своему, слегка нахмурился и спокойно произнес:
– Ты можешь отказаться. Я тебя прекрасно понимаю. Дело опасное, очень рискованное. Ведь ты не на прогулку идешь, а на встречу с матерым бандитом. Он ведь как зверь, на инстинктах живет!
– Нет, речь не о том. Я прекрасно осознаю опасность. Просто сегодня у меня встреча на другом катране. Я там одного обул, а он решил отыграться. Не пойти не могу, иначе меня не поймут.
– Тоже верно, – ответил Александр Федорович, чуть подумав. – На каком катране у тебя встреча?
– На Разъезде. Дом там такой с ажурными балкончиками.
– Знаю, – сказал майор Рогов. – Рядом на углу еще цветочная лавка стоит.
– Все так.
– В какой квартире игра?
– В пятой, на втором этаже.
– Во сколько?
– Договорились на девять.
– Сделаем вот что. В этом самом доме на третьем этаже один мой клиент проживает. Давно его нужно взять. Подозревается в скупке краденого. Мы его не тревожили, ждали, когда к нему настоящий налим заплывет. Но теперь это уже не имеет значения. Предстоящая операция для нас важнее. Где-то часиков в семь мы нагрянем к нему с обыском, устроим основательный шум, постараемся, чтобы весь подъезд его услышал. На катран в этот день уже ни один блатной не зайдет. К чему им рисковать?
– Годится, – с улыбкой согласился Кобзарь. – Вполне подходящая причина. Но одному идти мне в Марьину Рощу не с руки. Катранщика я тамошнего не знаю, меня кто-то из завсегдатаев порекомендовать должен.
– Не переживай, тебя отрекомендуют. – Тут кто-то позвонил в дверь. – А вот, кажется, он и пожаловал. Ты сиди здесь, – сказал майор Рогов, поднялся и быстрым шагом вышел из комнаты в коридор.
Английский замок щелкнул два раза. Прозвучал короткий скрип отворяемой двери.
В следующее мгновение раздался негромкий голос с легкой хрипотцой:
– Наше вам с кисточкой, гражданин начальник. Я не припозднился?
– Не переживай, пришел вовремя. Проходи!
Дверь захлопнулась, а затем в зал в сопровождении майора Рогова вошел человек, в котором по ужимкам, взгляду, снисходительной улыбке и жестам сразу угадывался матерый блатной. Держался он уверенно. Кобзарю сразу стало понятно, что этот тип здесь бывал не единожды. Взгляд оценивающий, острый, запоминающийся.
– Это и есть твой крестник, гражданин начальник? – спросил Лапоть и с некоторым изумлением посмотрел на Кобзаря, шагнувшего навстречу ему. – Да у него наколок больше, чем у папуаса. Если они все правильные, то такой человек в рекомендациях не нуждается. – Он пожал протянутую ладонь, расписанную перстнями, и осторожно добавил: – А вот если не в масть картинки набиты, то блатные их вместе с кожей сводить будут.
– Не переживай, – с усмешкой заявил Петр Кобзарь. – Твое дело меня представить, а дальше я сам за себя отвечу.
– Чалился?
– Приходилось.
– Где?
– В Нижнем Тагиле, в Инте.
– Вот как. Это серьезно. Как обзываешься?
– Погоняло Козырь.
– Да, вижу, что на козырного потянешь.
– На козырного не претендую, но и дешевым фраером никогда не был. Ты меня бродягам представишь, как оно и положено, потрешься на катране немного для виду, а потом можешь сваливать. Дальше мое дело.
– Заметано.
– Катранщика как зовут?
– Башка.
– Слышал я о нем, – сказал Кобзарь. – Разберусь. Пошли!
Юность свою Кобзарь провел лихо. За ним числились три побега из-под стражи, последний из которых закончился тяжелым ранением в живот. Еще два пореза на руке во время стычки с сокамерниками и кривой рубец на груди – метка от заточки, задевшей аорту.
Тогда он даже не предполагал, что именно этот удар перевернет всю его жизнь. Петр пережил клиническую смерть, с неделю пролежал без сознания, а когда воскрес, то жить так, как раньше, не захотел.
В него будто бы вселился другой человек, не мирившийся с арестантским прошлым. О своих тюремных сроках Кобзарю теперь хотелось позабыть. Сознание, перестроившееся за время болезни, заставляло думать совершенно иначе, приняло какой-то непонятный крен, к которому следовало привыкать и приспосабливаться. Он испытывал невероятное чувство признательности к врачам, сделавшим невозможное, сумевшим выходить его, не желавшим видеть в нем преступника.
Вместе с благодарностью к Петру пришло осознание того, что его прежнего больше не существует. Старая кожа обветшала и расползлась на куски. Под ней появилась новая, едва окрепшая, в которой ему предстояло жить далее.
Находясь под присмотром двух красноармейцев в клинике, Кобзарь все более укреплялся в правильности выбранного пути.
Еще через несколько дней он поправился окончательно, был убежден в правильности своей новой веры и обратился красноармейцу, сидевшему подле него:
– Послушай, приведи ко мне кого-нибудь из начальства. Поговорить нужно.
– Кого-то из врачей? Тебе плохо, что ли? – сочувственно спросил красноармеец.
– Подлечили меня, со мной все в порядке. Хотелось бы с кем-нибудь из уголовного розыска перетереть. Мне есть что сказать.
Надзиратель, простой курносый парень с крупными конопушками на лице, посмотрел на своего подопечного с интересом.
– Не положено. Да и нет здесь никого, – безразличным тоном произнес он, старательно показывая свое равнодушие к этому уголовнику.
– Послушай, хлопец, это очень важно. Если позовешь, так еще и поощрение получишь.
– Не положено!
Только после настойчивой мольбы Кобзаря, пустившего в ход все свое красноречие, парень сдался и сказал своему напарнику, чтобы тот привел кого-нибудь. Дескать, заключенный хочет сделать признание.
Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать в палату вошли два человека. Первый из них был в матросском бушлате, на затылке бескозырка. Далеко в комнату он проходить не стал, остался подле дверей. Второй смотрелся позначимее. Этот худощавый мужчина с бледным лицом и бородкой, росшей клинышком, был одет на военный манер, но с определенным фасоном. Его френч имел мягкий откидной воротник, накладные карманы и большие блестящие пуговицы. Брюки-галифе были заправлены в высокие сапоги из мягкой кожи.
– Что у тебя там? – добродушно поинтересовался он.
– Мне надо бы того человека увидеть, который тут решения принимает.
Худощавый мужчина неожиданно широко улыбнулся и произнес:
– Так уж получилось, что из старшего начальства сейчас здесь только я. Так что ты там хотел? Выкладывай! Не дрейфь. – Он сел на стул, стоявший рядом с койкой, и добавил: – Только давай покороче, братец, у меня еще дела имеются.
– Так вы уполномоченный?
– Надеюсь. – Его улыбка стала еще шире.
– Гражданин начальник, я домушник.
– Ты меня не удивил, – заявил человек с бородкой и усмехнулся. – Ты давай поконкретнее говори.
– Не могу я больше жить так, как раньше.
– И чего же ты хочешь?
– Измениться хочу.
– Это дело, – серьезно проговорил собеседник Кобзаря. – Тюрьма – серьезная штука. Она кого угодно изменит. Я по себе это знаю. Сам сидел!
– Я вот что хотел сказать… Я ведь подыхал, а меня сюда привезли и вылечили. Если бы не врачи, то я так и сдох бы на цементном полу. И ни одна гадина даже свечку за спасение моей души не поставила бы.
Худощавый мужчина как-то значительно посмотрел на всех людей, находившихся в палате, и произнес:
– Видите, товарищи, вот так и рождается новый человек. Мы еще контру не всю разбили, а урка уже к светлому будущему тянется. Скоро таких, как он, будет много! И что ты хочешь?
– Я бы хотел быть полезным Советской власти.
– Эка ты куда загнул! Откуда такое желание?
– Уверен, что правда на вашей стороне.
– Задал ты мне задачу. Так чем ты хотел бы заниматься?
– Сволочей разных ловить.
– Ах, вот оно, значит, как. Только я тебе хочу сказать, что разных сволочей в этой жизни много, к великому моему сожалению. Но за решетку сажают не всех их, а только преступников, которых мы как раз и ловим.
– Вот и я про то! Хотел бы с вами преступников ловить.
Уполномоченный потеребил кончик бородки и произнес:
– Весьма неожиданное заявление. Прямо тебе хочу сказать, ошарашил ты меня! Вот только куда тебя, такого красивого, приспособить? Ты ведь весь расписан, прямо как картинная галерея какая-то.
– Гражданин начальник, я все осознал, возьмите меня, не прогадаете!
Человек во френче думал недолго.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Петр.
– Уговорил ты меня, Петр. Вижу, что есть в тебе дар убеждения. Это уже хорошо. Ты можешь быть нам полезен. – Худощавый мужчина с бородкой клинышком повернулся к матросу, неподвижно стоявшему у дверей, и произнес: – Вот что, Александр Максимович, возьми его в штат, пусть поработает.
– Товарищ Дзержинский, так он же уголовник! На нем клеймо ставить негде!
– Новое время пришло. Людям нужно доверять. Я ведь тоже в тюрьмах побывал, с уголовниками не однажды встречался. Среди них есть немало людей, которые могли бы стать полезными нашему делу. Важно правильно провести воспитательную работу.
– Да у него и образования никакого нет, – не сдавался матрос.
Феликс Эдмундович призадумался на минутку и произнес:
– Без образования, конечно, в нашем деле никак нельзя. Такая работа знаний требует. Вот что мы сделаем. Как только подлечится, отправим его учиться куда-нибудь в милицейскую школу. Ты ведь, товарищ Трепалов, начальник столичного уголовного розыска. Петр у тебя служить будет. Вот ты и решай, где ему ума набираться. Договорились?
– Да, товарищ Дзержинский, – угрюмо пробурчал матрос.
– Вот и хорошо, – произнес Феликс Эдмундович. – Будь здоров, Петр! – сказал он, поднялся и скорым шагом вышел из комнаты.
За ним, едва поспевая, устремился Александр Трепалов. Он остановился у дверей, неодобрительно посмотрел на уголовника, лежавшего на кровати, покачал головой и выскочил из палаты.
Минут двадцать они ехали в дребезжащем трамвае, в вечернее время наполовину пустом, а потом проходными дворами добирались до места через деревянные закоулки Марьиной Рощи.