аясь, я знал, что всадников много. Пригибаясь, я бесплодно пытался отыскать хоть какое-то укрытие посреди ровной степи.
Наездники быстро догнали меня, ведь адуу мчится во много раз быстрее человека и не устает от скачки. Те, что водятся на Алтаке, — прекрасные создания, с темными шкурами и могучими ногами. До меня доносилось их грудное дыхание, слышались взмахи их длинных хвостов.
От безысходности я в последний раз взглянул на горизонт. Никаких следов хана. Я покинул горы лишь потому, что надеялся отыскать его, и потерпел неудачу.
Под стук копыт я остановился и повернулся к моим убийцам. В нашем народе худшим преступлением считалось показать страх пред лицом врага, и я твердо решил погибнуть хорошей смертью.
Ко мне приближалась шеренга всадников, мчащихся по равнине с изяществом и мастерством. Они носили пластинчатые перекрывающиеся латы, которые сверкали под солнцем. Один из наездников был вооружен длинным копьем, под самым наконечником которого развевался густой конский хвост. Над спинами воинов хлопали на ветру ярко раскрашенные треугольные знамена.
Какой-то охотник опередил других и быстро поскакал ко мне. Я разглядел стальной шлем с шипом наверху, доспехи с бронзовой отделкой, копыта, роющие землю, и петлю на веревке, что, разматываясь, летела в мою сторону.
Скользнув по плечам, аркан затянулся на поясе. Всадник промчался мимо и увлек меня за собой; от рывка я потерял равновесие и, рухнув ничком, ударился лицом о землю.
На миг я подумал, что кидани собирается протащить меня по степи, но натяжение веревки тут же ослабло. С трудом поднявшись на колени, я почувствовал, что по подбородку стекает кровь, а аркан захлестнул меня под грудью.
Наездник повернул скакуна и спешился, крепко держа веревку. Подойдя ко мне, он ухмыльнулся и потянул за аркан, словно я был зверем на привязи.
— Быстро бегаешь, малёк, — сказал всадник. — Но недостаточно быстро.
Меня взбесил его тон. Мои руки оставались свободными, и, даже не имея оружия, я еще мог драться.
Оттолкнувшись от земли, я бросился на врага. Не обдумывал атаку, не размышлял, как буду бороться с мужчиной почти вдвое тяжелее меня и в полном доспехе.
Тогда все и случилось.
Дорога моей жизни повернула, легко сменив направление. Когда прорыв наконец случился, он произошел совсем неожиданно. Возможно, мои видения на Улааве были всего лишь бредом, а возможно — мимолетным взглядом на некую глубинную, темную реальность. Неважно. Нечто, пробудившееся там внутри меня, выбрало этот миг, чтобы явить себя.
Когда я оглядываюсь назад и думаю о Чогорисе, любимом и потерянном для меня мире, то всегда вспоминаю тот момент. Он навечно врезался мне в память, словно узор, вытравленный кислотой на стали. В тот миг, что расколол нас, мой путь в будущее поднялся над равнинами, к звездам, в бездну, где в бессмертной тьме поджидали меня и ужасы, и чудеса.
Я пока что не знал о них. Я не знал о них еще долгие годы, но это не отменяет истины.
Все случилось тогда.
Бросившись в атаку, я вытянул руки вперед, словно борец для захвата. Резкий ослепительный свет хлынул с моих пальцев, вспыхивая и разветвляясь, словно разряды молнии.
Я закричал от мучительной боли. Меня окружало сияние, что скользило по моей плоти маревом жара и очищающей энергии. Мир взорвался шквалом золота и серебра, который неистово трясся, вертелся и блистал, ревел мне в уши и опалял ноздри. Он удушал меня, легкие будто горели, и я потерял равновесие. Я потерял всё.
Солдат — его нечеткий силуэт — отшатнулся от меня. Закричав от неожиданности и боли, он схватился за глаза. Веревка, что стягивала меня, исчезла в облаке искр. Я неловко отступил, сжимая кулаки, из которых по-прежнему хлестали потоки чистого, безжалостного, нестерпимо яркого света. Беспримесная стихийная мощь, материя иной вселенной, вырывалась наружу, опустошала меня и лишала жизненных сил.
Не представляю, как долго я оставался в забытьи и сиял жемчужным огнем, будто факел, топтался по степи, изрыгая гибель. Возможно, считаные секунды, возможно, намного больше. Помню смутные искаженные очертания наездников за стеной белого огня — они скакали вокруг, опасаясь приближаться к пламени. Помню лица четырех людей-зверей, что колыхались перед моим мысленным взором и указывали на меня жуткими крючковатыми пальцами.
«Пей», — сказали они мне.
Я упал на колени. Вокруг бушевал пылающий ад, который обжигал мою плоть, но не пожирал ее. Тело не подчинялось мне, стиснутое конвульсиями и спазмами.
И он впервые предстал передо мной, темным силуэтом на фоне огня. Он прошел через пламя, раздвигая завесы энергии, словно пелену дождя. Жар не вредил ему.
Он склонился надо мной — великан, куда выше и шире в плечах, чем положено обычному человеку. Я встретил его взгляд, смаргивая слезы из глаз, откуда вырывался огонь, и увидел в нем нечто знакомое.
Мне вспомнилось окруженное светом создание из моего видения. На секунду я решил, что именно этот человек и стоит передо мной. Тут же понял свою ошибку, но уверенно ощутил — между ними есть какая-то связь.
Затем его властность словно бы обрушилась на меня сокрушительной тяжестью. Языки белого пламени затрепетали, моргнули и погасли на ветру. Он остановил вихрь ослепительного безумия так легко, словно задул свечу. Даже тогда, в тупом оцепенении, замерев от смятения и боли, я смутно понимал, насколько это изумительно.
Он по-прежнему склонялся надо мной. Шлем у него был с шипом, как и у остальных всадников, броня — вычурная, искусно сработанная, с отделкой из красного и золотого бисера на нагруднике цвета выбеленной кости. Вдоль его левой щеки тянулся длинный шрам — по рассказам я знал, что таков обычай народа талскаров. Он смотрел на меня глубоко посаженными пронзительными глазами, каких я прежде не видел.
Возможно, я обознался. Возможно, мои ловчие не были кидани.
Я задыхался и дрожал, но еще цеплялся за надежду на благородную смерть. Пытался выдержать взгляд незнакомца, уверенный, что он явился убить меня.
Но не мог. Что-то в этом великане подавляло меня. Его лицо начало расплываться у меня перед глазами, как отражение в потревоженной воде. Казалось, он всматривается мне прямо в душу, очищает и обнажает ее. Я почувствовал, что теряю сознание.
— Будь осторожен, — сказал он.
И тогда я провалился во тьму, ласковую, будто сон.
Проснулся я шесть дней спустя.
Много позже я узнал, насколько опасным для меня было то время. Мои внутренние глаза открылись на Улааве, но мне не объяснили, как ими пользоваться. Я мог умереть. Меня и окружающих людей могло постигнуть нечто худшее, чем смерть.
Он предотвратил это. Даже тогда, задолго до того, как Повелитель Человечества указал нам дорогу к звездам, он знал, как управлять огнями, что бушевали в разуме одаренных.
Насколько мне известно, у него самого не было дара. Никогда не видел, чтобы он призывал пламя или обрушивал бурю на своих врагов. Сражался он, полагаясь лишь на свое тело воина — великолепное, улучшенное тело, — и ни на что более. Думаю, впрочем, что у него имелись некие врожденные знания о путях небесных. Его создали для игры на другом плане бытия, для противоборства с теми, кто находился на той стороне завесы, и поэтому он, как и его братья, несколько разбирался в сокрытых глубинах реальности.
Но тогда я знал лишь то, что он захватил меня, и, согласно законам Алтака, я стал его рабом. Не добившись почетной смерти, обрек себя на тяжелую, каторжную жизнь, и хан — мой хан, которому я служил прежде, — не сумеет выручить меня. Узрев суть нового хозяина, я понял, что он намного превосходит любого воина равнин, включая повелителя моих сородичей.
Когда я проснулся, поработитель сидел рядом со мной, лежащим на постели из мехов внутри большого гера. В срединной яме пылал костер, юрту затягивал красноватый дым. Из теней доносилось бормотание, люди, судя по звукам, точили клинки и оперяли стрелы.
Он смотрел на меня, и я смотрел на него.
Никогда прежде я не видел столь крупного, столь властного и могучего человека, столь преисполненного сдерживаемой силы. На его длинном худощавом лице плясали отблески дымного пламени.
— Как твое имя? — спросил он.
У него оказался низкий голос, который напевно гудел среди шепотов в гере.
— Шиназ, — ответил я сухими губами.
— Уже нет, — возразил он. — Тебя будут звать Таргутай Есугэй, «ребенок-который-бежал» и «мужчина-который-сражался». Ты станешь задыном арга моей общины.
Он говорил утвердительно. Согласно обычаям Алтака, моя жизнь принадлежала ему — по крайней мере пока меня не отобьет другой военачальник или мне самому не удастся сбежать. Я сомневался, что то или другое возможно.
— Ты пришел ко мне в начале пути, Есугэй, — продолжил он. — Я — Хан многих ханов. Ты присоединишься к орду Джагатая, приливу, который промчится по миру и обновит его. Радуйся, что я забрал тебя до того, как ты вернулся к прежнему хану. Встретившись со мной в битве, ты бы погиб.
Я молчал — еще не пришел в себя после сна и болезни. Никак не мог различить лицо владыки, а в голосе его звучали диковинные тревожащие нотки. Лежа на мехах, я чувствовал, как слабо вздымается и опадает моя грудь.
— Тебя будут обучать, как и остальных, — произнес он. — Ты должен понять, как владеть своим даром. Узнать, когда можно и когда нельзя применять его. При этом ты всегда будешь подчиняться моему слову. Никто другой не вправе указывать тебе, как пользоваться твоими умениями.
Я глядел, как его губы шевелятся в искристой темноте. Пока он говорил, передо мной мелькали обрывки видений с горы. Я снова видел разбитые корабли, пылающие среди звезд. Когда он завел речь о завоеваниях, мне вспомнились символы на кусках обгорелого металла.
Волк. Многоглавая змея. Разряд молнии.
— Я принес в этот мир новый способ сражаться, — сказал он. — Двигаться быстро, оставаться сильными, никогда не отдыхать. Когда Алтак станет нашим, принесем такую войну в земли кидани. После — в каждую империю между небом и землей. Все они падут, ибо они больны, а мы здоровы.