полагаются его теплые булочки, заявила она. Мы обе над этим долго смеемся, и наша прежняя симпатия друг к другу снова крепнет. Мне вдруг хочется довериться ей и рассказать об озабоченности Карла моим ухом и его идефиксе о необходимости операции. Это ужасно, произносит она в явном страхе, не позволяй это сделать, Тове, от такой операции ты оглохнешь. С моей тетей так и произошло. К тому же до знакомства с Карлом уши у тебя не болели. Нет, но теперь побаливают. Неожиданно я вспоминаю о важном письме, которое Карл получил несколько дней назад. Оно от девушки из Скельскёра: через месяц она должна родить от него ребенка и долго не писала лишь оттого, что принимала плод за опухоль. Ребенка отдадут на усыновление из уважения к добропорядочной семье девушки. Карл предлагает забрать младенца к себе, на что я отчасти уже согласилась — неважно, одним ребенком больше или меньше. Кроме того, если я усыновлю его ребенка, ему будет сложно меня бросить, но об этом Лизе я не говорю. Хорошая идея, одобряет Лизе, у которой, как и у Нади, есть склонность спасать людей, помогать им и взваливать на себя их ношу. Места в вашем новом доме хватит. Так и поступлю, отвечаю я, словно речь идет о прогулке. Карл обещал найти домработницу. Я ведь не могу и писать, и присматривать за тремя детьми. Лизе находит это разумным. Так для тебя будут готовить, произносит она и задумчиво постукивает по верхним зубам указательным пальцем, тебе это необходимо — ты очень похудела.
Она забирает Кима из сада и поднимается к себе. В ванной я принимаю еще две таблетки и сажусь писать — впервые за долгое время слова легко выходят из-под моей руки. Совсем как в старые времена, я забываю обо всем вокруг, даже о причине моего блаженства, которая хранится в склянке в ванной.
В октябре 1945 года мы забираем новорожденную девочку из больницы Ригс. Она совсем крошечная и весит всего пять фунтов. Рыжая с длинными золотыми ресницами. В этот день я принимаю четыре таблетки, потому что две уже не оказывают прежнего действия. Мне нравится снова держать в руках младенца, и я самой себе обещаю любить его так же, как собственных детей. Весь день напролет девочке нужно давать бутылочку каждые три часа, ночью это делает Карл. Я не могу проснуться из-за хлораля. Когда мама приходит в гости, она мельком заглядывает в кроватку и произносит: красивой ее не назовешь. Ей кажется безумием, что я беру на себя больше детей, чем это необходимо. Приходит и свекровь, ее захлестывают эмоции: боже мой, восклицает она и хватается за сердце, до чего же она похожа на Карла. Мы обсуждаем, что от них ушла повариха и как сложно подыскать замену. У нее постоянные проблемы с кухарками. Что же мне делать со своими приливами жара, спрашивает она сына, которому всегда приходится немного напиваться, чтобы выдерживать присутствие матери. Он улыбается: должно быть, это даже приятно, в такое-то холодное лето. Карл отказывается воспринимать ее всерьез и в ответ на попытку поцеловать его странно подпрыгивает, чтобы уклониться от объятий. В последний момент он подставляет щеку, где мать и запечатлевает поцелуй. К ее приходу он всегда просит меня надеть что-нибудь с длинным рукавом, чтобы спрятать следы от уколов. Не потому, что это имеет какое-то значение, объясняет он, просто выглядит не очень красиво.
У нас в квартире появляется Яббе; пока что она спит в детской комнате. Ее настоящее имя — фрекен Якобсен, и она из городка Грено, но Хэлле прозвала ее Яббе, и мы все ее так называем. Это крупная, крепкая прилежная девушка, детей она любит. У нее простое и внушающее доверие лицо с глазами навыкате, всегда слегка влажными, словно она постоянно чем-то взволнована. Рано утром она печет булочки к кофе, который приносит мне в кровать, пока Карл спит под боком. Вам нужно кушать, произносит она отчетливо, вы слишком худая. Теперь, когда еду мне подают, у меня появляется небольшой аппетит, и в целом кажется, что всё налаживается. Мне отлично работается на бутальгине — уколы требуются лишь время от времени. Эббе часто звонит пьяным. Он околачивается по пивнушкам вместе с Виктором, которого я никогда не видела, хотя многие мои друзья его знают. Эббе страстно мечтает познакомить меня с этим Виктором. Но стоит мне лишь заикнуться Карлу о намерении навестить Эббе, как тут же появляется укол и он спит со мной — грубо и жестоко, без всяких ласк. Мне нравятся пассивные женщины, признается он. Он отлично осознает, что у Эббе есть право видеться со своей дочерью, поэтому мы договариваемся: я стану приводить девочку к матери Эббе, а та будет возвращать ребенка по окончании посещения.
Микаэля я рожаю в больнице на Энгхавевай, и Карл помогает ему появиться на свет. Я лежу в отдельной палате с новорожденным на руках, Карл делает мне укол и долго сидит у моей кровати, любуясь ребенком, которого через некоторое время перекладывают обратно в люльку. Это будет чудесный малыш, с гордостью заявляет он, сын художницы и ученого — отличная комбинация. Жду не дождусь, когда достроят дом, вяло произношу я. Знакомое блаженство тем временем разливается по телу. Мы всегда будем вместе, у нас всё сложится иначе, чем с другими. Вигго Ф. и Эббе, произносит Карл самоуверенно, не понимали тебя так, как умею я.
Через некоторое время мы переезжаем в готовый дом на Эвальдсбаккен в Гентофте. Кирпичное здание в два этажа полностью завершено и построено по проекту архитектора. Внизу — детская, комната для прислуги, столовая, ванная и кухня. Наверху у меня и Карла по комнате. Моя — просторная и светлая, из окна перед письменным столом открывается вид на прекрасный сад с множеством фруктовых деревьев и газоном, который Карл подстригает каждое воскресное утро. Относительно счастливое для нас лето. Нам удалось создать порядочное оформление нашему существованию, о чем я всегда в глубине души мечтала. Все заработанные мною деньги я отдаю Карлу, и, как мне кажется, он умно и экономно обращается с ними. Но в один осенний день на просьбу выписать новый рецепт на бутальгин он отвечает, семеня по комнате взад и вперед пугливыми осторожными шажками: давай подождем несколько дней, боюсь, что ты немного перебираешь с таблетками. В этот же день мне становится плохо — такое со мной уже случалось несколько раз. Озноб, пот ручьем и диарея. Ко всему прочему меня охватывает сильный страх — сердце панически колотится. Я ясно осознаю: мне нужны эти таблетки — и нахожу выход из ситуации. По какой-то причине я сохранила старый рецепт Карла — и аккуратнейше его переписываю. Отправляю в аптеку ничего не подозревающую Яббе, и та возвращается с таблетками, словно это всего лишь упаковка аспирина. Я принимаю разом пять-шесть штук — столько мне требуется, чтобы достичь того же эффекта, что некогда от двух пилюль. С туманной тревогой я осознаю, что впервые в жизни совершила что-то преступное. Я решаю больше никогда этого не делать. Но обещания не сдерживаю. В доме мы живем пять лет, и большинство из них я — зависимая.
4
Если бы я не пошла на тот ужин, не было бы и операции на ухо и, возможно, всё сложилось бы совсем иначе. В этот период Карл лишь иногда делает мне укол. Я держусь на бутальгине, и отметины на руках потускнели. То же самое и с тягой к петидину. Когда она снова проявляется — стоит лишь напомнить самой себе, что под его воздействием мне не пишется, а я очень поглощена своим романом. Жизнь на Эвальдсбаккен почти нормализуется. Днем я с Яббе и детьми, а по вечерам после ужина мы с Карлом поднимаемся в мою комнату и пьем кофе, пока Карл почти безмолвно читает свои научные книги. Странная пустота виснет между нами, и я осознаю: мы не умеем разговаривать друг с другом. Карл не имеет никакого отношения к литературе и, кажется, не интересуется ничем, кроме своей области знаний. Он сидит: трубка между неровными зубами, а нижняя челюсть выпирает так, что кажется, будто всё лицо только на ней и держится. Временами он отрывается от книги, скромно улыбается и спрашивает: ну что, Тове, всё хорошо? В отличие от других мужчин он не рассказывает о своем детстве, а на мои расспросы отвечает пустыми и бессмысленными предложениями, словно ничего не помнит. Я часто вспоминаю Эббе, его вечернюю болтовню, чтение вслух стихотворений Рильке на немецком и воодушевленное цитирование Хёруп. Лизе, которая иногда выбирается ко мне, говорит, что Эббе до сих пор переживает потерю меня и таскается с Виктором в пивную «Токантен» и другие злачные места вместо того, чтобы учиться.
Иногда заходят и Эстер с Хальфданом, но только когда Карла нет дома. Они живут в квартире на Маттеусгаде, невероятно бедно, их маленькая девочка на год младше Хэлле. Они интересуются, почему я забросила всех своих старых друзей и почему больше не появляюсь в клубе. Я объясняю это своей занятостью и тем, что художникам сложно находиться в окружении друг друга. Эстер меланхолично улыбается и спрашивает: а ты забыла наши времена в Нэкельхусет? Я страдаю от этой изоляции и жажду найти кого-нибудь, с кем могла бы по-настоящему поговорить. Я вхожу в Датский союз писателей, но каждый раз перед встречей или генеральной ассамблеей звонит Вигго Ф., чтобы уточнить, приду ли я — тогда он воздержится. Поэтому я никогда там не бываю. Кроме того, я состою в местном отделении элитарного ПЕН-клуба[26], председатель которого, Кай Фриис Мёллер — один из моих самых ярых критиков. За день до Рождества он звонит и приглашает поучаствовать в ужине в ресторане «Сковридеркро» — с ним, Кьеллем Абеллем и Ивлином Во. Я соглашаюсь. Очень хочется встретиться со всеми тремя, и вечером на привычное заманчивое предложение Карла впрыснуть порцию вещества я впервые отвечаю отказом. Он становится странно неспокойным. Если ты задержишься, я встречу тебя, говорит он. Я же отвечаю, что домой доберусь сама — ему лучше лечь спать. В любом случае хорошенько спрячь свои руки, просит он тихо. И намажься кремом, добавляет он и скользит указательным пальцем по моей щеке, твоя кожа всё еще очень сухая. Сама ты этого не замечаешь.
Во время ужина я сижу рядом с Ивлином Во, маленьким юрким моложавым господином с бледным лицом и пытливыми глазами. Фриис Мёллер галантно помогает мне обойти языковые сложности и так внимателен и обходителен, что трудно поверить, что его перу принадлежат все эти колкости. Кьелль Абелль интересуется у Ивлина Во, есть ли в Англии такие же молодые и красивые писательницы. Тот отвечает отрицательно и на мой вопрос, что привело его в Данию, говорит, что всегда отправляется путешествовать по свету, когда его дети возвращаются домой на каникулы из школы-интерната. Он их терпеть не может. Чтобы объяснить мое бросающееся в глаза отсутствие аппетита, я говорю, что вечером поела дома с детьми. Вместо этого я много пью и, так как перед уходом проглотила горстку бутальгина, пребываю в приподнятом настроении: болтаю так, что заставляю всех троих знаменитых господ часто смеяться. Кроме нас в ресторане почти никого нет. На улице валит снег, и в мире царит такая тишина — можно расслышать ворчание моторов от лодок, что где-то далеко блуждают в море. Нам подают кофе и коньяк, и Фриис Мёллер и Кьелль Абелль неожиданно обращают взгляды к выходу — мне он не виден, я сижу к нему спиной. Кто это, ради всего святого, спрашивает Фриис Мёллер, обтирая рот салфеткой, кажется, он направляется к нам. Я поворачиваю голову и, к своему ужасу, обнаруживаю Карла: он бредет к столу в длинных кожаных сапогах, усыпанной снегом ко