сти и вспоминаю, что именно такой и была в далекие счастливые времена, до знакомства с Карлом. Мне разрешено звонить домой каждый день — по телефону разговариваю с Хэлле. Ей уже шесть лет, и она ходит в школу. Она спрашивает: мама, почему вы с папой снова не поженитесь? Мне совсем не нравился папа Карл. Я смеюсь и говорю, что так, пожалуй, и сделаю, только не уверена, захочет ли Эббе взять меня обратно. Он больше не пьет, с радостью рассказывает Хэлле, вместо этого он учится. Он заходил к нам вчера вместе с Виктором. Виктор дал нам леденцы и ириски, он милый. Он спросил меня, стану ли я поэтом, как и моя мама.
Однажды в первой половине дня, сразу после завтрака, ко мне заходит доктор Борберг. Нам нужно серьезно поговорить, произносит он и садится. Я располагаюсь на краю кровати и с нетерпением смотрю на него. Я объявляю, что выздоровела и очень счастлива. Тогда он объясняет, что я иду на поправку физически, но это только начало. Сейчас наступает процесс стабилизации: он длится дольше всего. Мне нужно научиться справляться с обнаженной неприукрашенной действительностью, и постепенно из моей головы исчезнут все воспоминания о петидине. Легко, говорит он, чувствовать себя здоровой и счастливой в этой защищенной больничной палате, но дома вы столкнетесь с испытаниями — от этого никуда не деться, — а с ними вернутся и искушения. Я не знаю, признается он, когда выздоровеет ваш муж — если он вообще когда-либо выздоровеет, но вам не следует с ним видеться, что бы ни случилось, и мы постараемся, чтобы он вас не нашел. Он спрашивает меня, обращалась ли я когда-нибудь к другим врачам, и я отрицаю. Он интересуется, давал ли Карл мне что-нибудь кроме петидина, и я называю бутальгин. Он настолько же опасен, предупреждает доктор, вам больше нельзя его принимать. Я обещаю навсегда воздержаться от подобных препаратов до конца жизни — мне не забыть жутких страданий, через которые пришлось пройти. Забудете, серьезно отвечает он, вы быстро о них забудете. Если вы снова столкнетесь с подобным искушением, вам покажется, что это не навредит. Покажется, что всё под контролем, и, не успев моргнуть глазом, вы снова угодите в ловушку. Я беззаботно смеюсь: не слишком-то хорошего вы обо мне мнения. У нас хватает печального опыта с наркоманами, серьезно отвечает он, лишь одному из сотни удается полностью выздороветь. Он улыбается и дружески хлопает меня по плечу. Иногда я уверен, что вы и есть та одна-единственная — ваш случай особенный, и, по сравнению с другими, вам есть зачем жить дальше. Перед уходом он разрешает мне передвигаться по территории больницы — теперь час в день я могу одна гулять на участке.
Время идет, и я чувствую себя как дома в отделении и на красивой больничной территории, где иногда на прогулке болтаю с другими пациентами. Я так привязываюсь к персоналу, что отказываюсь от предложения перевестись в более комфортное отделение. Яббе приносит печатную машинку и одежду, которая находится в плачевном состоянии — ведь я годами ничего себе не покупала. Она приносит деньги, и однажды мне позволяют отправиться одной в центр города Вордингборга, чтобы купить зимнее пальто. Всё, что у меня осталось, еще со времен Эббе, — это старый тонкий плащ. В город я собираюсь в конце дня. Уже начинает смеркаться, несколько тусклых звезд зажигаются на небе, и их затмевает городское освещение. Я ощущаю себя спокойной и счастливой, и мысли обращены, как обычно в этот период, к Эббе. Я размышляю над словами Хэлле: мама, почему вы с папой снова не поженитесь? Я несколько раз садилась писать ему, но каждый раз письма отправлялись в корзину с мусором. Я причинила ему так много ненужного горя, и он никогда не сможет понять причины.
Купив пальто и сразу же надев его, я возвращаюсь по главной улице, не останавливаясь перед магазинами. Хочется есть — я с нетерпением жду ужина. Мое внимание неожиданно захватывает хорошо освещенная витрина. От контейнера с ртутью, от пробирок с кристаллами исходит приглушенное сияние. Я долго стою перед стеклом — вожделение к маленьким белым таблеткам, которые так легко достать, закипает во мне, словно темная жижа. Я стою и с ужасом осознаю, что это вожделение засело во мне словно гниль в дереве или эмбрион, растущий и живущий своей собственной жизнью, даже если ты не хочешь быть к нему причастной. Нехотя я отрываюсь от витрины и плетусь обратно. Сильный ветер сдувает мои длинные волосы прямо в лицо, и я с раздражением отбрасываю их в сторону. Я вспоминаю слова Борберга: если вы снова столкнетесь с подобным искушением… Дома я беру бумагу для печатной машинки и неподвижно смотрю на нее. До чего же легко вырезать и выписать рецепт на бутальгин, сходить в аптеку и купить. Тогда я вспоминаю, сколько в клинике сделали для того, чтобы я поправилась, как искренне разделяли мою радость от выздоровления, и понимаю, что не могу с ними так поступить. Не могу, пока нахожусь здесь. Я отправляюсь в ванную и, набравшись смелости, смотрюсь в зеркало. Я не делала этого с того дня, как пришла в ужас от своего вида. Я улыбаюсь себе и трогаю круглые ровные щеки. Ясные глаза и блестящие волосы. Мне не дашь и на день старше, чем на самом деле. Но когда я ложусь в кровать и получаю свою дозу хлораля, то долго ворочаюсь и передо мной всплывает витрина аптеки. Я вспоминаю, как хорошо работалось на бутальгине — всего лишь нужно не переборщить с дозой. Ничего не случится, если время от времени принимать немного, главное — чтобы бутальгин не взял надо мной верх. Но вдруг я вспоминаю все бесконечные страдания во время реабилитации и решаю: нет, ни за что в жизни. На следующий день пишу Эббе и приглашаю навестить меня. Ответ приходит через несколько дней. Он признается, что, если бы я позвала его несколько месяцев назад, он бы примчался, но теперь он встретил девушку и всё наладилось. Нельзя, пишет он, бросить человека и найти его через пять лет на том же месте.
Я читаю и реву. Ни один мужчина ни разу не отвергал меня. Мысли уносятся к домику на Эвальдсбаккен, запущенному саду и трем детям, которые больше не знают свою маму, как и я, наверное, не знаю их. Мне нужно домой, побыть с ними и Яббе, но я чувствую, что на это неспособна. Всё остальное время, находясь в Оринге, я больше не хожу в город, чтобы снова не увидеть витрину аптеки.
7
Весной я возвращаюсь в домик на Эвальдсбаккен. Сад наполнен благоуханием форзиции и бобовника, цветущие грозди которых свешиваются над изгородью вдоль узкой гравийной дорожки. Яббе накрыла праздничный сладкий стол со свежеиспеченными домашними кренделями, и за ним сидят умытые и нарядные дети. В центре стола — картонка, поддерживаемая вазой с цветами. «Добро пожаловать домой, мама» — выведено кривыми печатными буквами, и Хэлле рассказывает, что сама это нарисовала. В ожидании похвалы она пристально глядит на меня своими раскосыми, как у Эббе, глазами. Двое младших сидят скромно и тихо, и когда я пытаюсь погладить по голове Трине, эту маленькую чужую пташку, та отталкивает мою руку и прижимается к Яббе. Ну что же ты, не узнаешь собственную маму, укоряет Яббе. Я задумываюсь: Яббе поддерживала их в первых шагах, она лепетала с ними, дула на порезы и пела на ночь. Только Хэлле еще близка мне и болтает, как ни в чем не бывало. Она рассказывает, что папа женился на женщине, которая, как и я, пишет стихи. Но ты намного красивее, преданно добавляет она, и Яббе булькает от смеха, пока наполняет мою чашку. Твоя мама, говорит она, такая же красивая, как и в момент нашего знакомства. Уложив детей спать, мы с Яббе долго разговариваем. Пьем купленный ею смородиновый ром, и моя туманная тоска немного утихает. Уж лучше иногда пропустить рюмочку, говорит Яббе с покрасневшими щеками и моргающая чаще обычного, чем вся эта дрянь, которую ваш муж вливал в вас. Ах так, отвечаю я, теперь вы хотите сделать из меня алкоголичку? Значит, из огня да в полымя? Мы обе смеемся и договариваемся, что она будет брать отгул каждую среду после обеда и каждые вторые выходные. Выходных у бедняжки не было уже несколько лет. Она просит совета, чем бы ей заняться, и я рекомендую дать брачное объявление в газету. Я и сама об этом подумывала. Люди не созданы для одиночества, говорю я. Приношу бумагу и карандаш, и составление объявлений очень забавляет нас: мы описываем себя, упоминая обо всех свойствах, которых ищет каждый мужчина. Мы дурачимся вовсю, и я поднимаюсь к себе поздно ночью. Яббе украсила комнату свежими цветами, но меня мгновенно захлестывают воспоминания о том, что здесь происходило, и я ложусь не раздевшись. Мне мерещится тень фигуры, которая ходит вокруг и собирает пылинки, неразборчиво бормоча себе что-то под нос. Что с ним стало? Я подхожу к окну, открываю и высовываюсь наружу. Звездная ночь. Рукоятка ковша Большой Медведицы целится прямо в меня, и по едва освещенной улице бредет молодая пара, крепко обнявшись. Они целуются под фонарем. Мигом захлопываю окно — мне снова кажется, как и во времена брака с Вигго Ф., что мир населен сплошь влюбленными парами. С тяжелым сердцем раздеваюсь и ложусь спать. Вдруг вспоминаю: забыла молоко для принятия хлораля, склянку которого мне дали с собой в больнице. Когда он закончится, доктор Борберг пришлет новый рецепт. Он не желает, чтобы я обращалась к другому врачу. На прощание он просит звонить ему, если возникнут проблемы, и в целом держать в курсе дел. Я спускаюсь в кухню за молоком и снова ложусь в постель. Наливаю три мерных стаканчика вместо двух положенных и, пока притупляющее действие распространяется по телу, думаю о весне, о том, что еще молода и никто в меня не влюблен. Невольно обнимаю саму себя, скручиваю подушку и прижимаю к себе, словно что-то живое.
Дни идут размеренно, своей чередой, всё свое время я провожу с Яббе и детьми. Одной в комнате мне грустно, желания писать нет совершенно. Малыши привыкают и бегают ко мне столь же часто, как и к Яббе. Она уговаривает меня сходить погулять и встретиться с другими людьми. Ей хочется, чтобы я вернулась к друзьям и семье, но что-то меня удерживает — может быть, прежний страх, что случившееся выйдет на свет. Однажды утром я просыпаюсь в особенно грустном настроении. С улицы доносится шум дождя, в комнате стоит серый мрачный свет. Витрина аптеки в Вордингборге представляется мне так отчетливо, словно я видела ее не один раз, а сто. Взгляд падает на груду бумаг на письменном столе. Всего лишь две, думается мне, всего лишь по две и только по утрам, и не больше. Что от этого будет? Я встаю — меня охватывает неприятная дрожь. В письменном столе нахожу ножницы и вырезаю продолговатый кусочек бумаги. Тщательно его заполняю, одеваюсь, Яббе говорю, что иду на небольшую утреннюю прогулку. Подписываюсь именем Карла и уверена, что, где бы он ни был, если понадобится — он заступится за меня. Вернувшись, беру две таблетки и недолго рассматриваю медицинскую склянку. Я выписала себе двести штук. В голове всплывают воспоминания о страданиях во время реабилитации, глубоко внутри раздается голос Борберга: вы быстро забудете о них. Неожиданно я испытываю страх перед самой собой и запираю таблетки в шкафчике. Толком не понимая зачем, прячу ключ подальше под матрас. Таблетки начинают действовать: мною овладевают радость и желание творить, я усаживаюсь за машинку и записываю первые строки стихотворения, над которым давно хотела поработать. Начало всегда дается легко. Зако