На следующее утро Эббе возвращается в жалком виде. Пальто застегнуто наискось, шарф натянут почти до самых глаз, хотя за окном весна и тепло. Его глаза покраснели от алкоголя и нехватки сна. Я так рада, что он жив, и у меня нет совсем никакого желания отчитывать его. Он стоит пошатываясь и делает несколько неуклюжих па танца павиана, с которым он обычно выступает в одной из фаз опьянения, пока вокруг него собирается хлопающая толпа. Он стоит на одной ноге и пытается повернуться, но теряет равновесие и хватается за стул. Я тебе изменил, хрипло произносит он. С кем? — спрашиваю я, поникнув. С красивой девушкой, отвечает он, небеременной и, нет, нефригидной. Девушкой, которую Оле знает по пивной «Токантен». Ты собираешься снова с ней встретиться? — продолжаю я расспросы. Ну, он плюхается на стул, это зависит от многих вещей. Если ты позволишь этому Мульваду взамен раскладывать пасьянс, то, может, я больше и не увижу ее, в противном случае — не могу ничего обещать. Я подхожу к нему вплотную, убираю шарф с его рта и целую. Не ходи к ней больше, прошу я настойчиво, пусть Мульвад раскладывает пасьянс. Он обнимает меня за талию и приникает головой к моему лону. Я — чудовище, бормочет он, зачем я тебе сдался? Я — пьяница, нищий, ни к чему не пригоден. А ты — красивая и известная, можешь заполучить любого. Но у нас есть ребенок, поспешно объясняю я, мне не нужен никто, кроме тебя. Он поднимается и притягивает меня к себе. Я так устал, говорит он, спиртным нашу проблему не решить. К чертям этого ван де Вельде — я уже потянул себе спину. Мы смеемся, я помогаю ему раздеться и укладываю в постель. Сама же усаживаюсь за печатную машинку и, пока пишу, совершенно забываю, что мой муж переспал с другой, — забываю обо всем, пока Хэлле не заливается плачем: ее пора кормить.
На следующий день я сочиняю стихотворение, которое начинается так: «Что в ливень уходит милый без шляпы и без пальто? Зачем он уходит ночью — не может понять никто»[8]. Показываю Эббе, и тот отвечает, что стихи хорошие, только дождя не было и уходил он в пальто. Я смеюсь и рассказываю ему, как Эдвин, прочитав мои детские стихи, назвал их сплошной ложью. Эббе обещает больше никогда не проваливаться сквозь землю, если меня это так расстраивает. Всё из-за проклятой бормотухи, признается он. Чтобы тебе принесли пиво в пивнушке, сначала нужно заказать бормотухи, вот так и становятся алкоголиками. Я ревниво допытываюсь, как выглядела девушка, и он отвечает: она и близко не стояла рядом с твоей красотой. Из тех, что крутятся возле художников и студентов, объясняет он, их так много, хоть пруд пруди. И добавляет: если бы не родилась Хэлле, всё между нами было бы хорошо. Будет хорошо, торопливо говорю я, уверена, что всё наладится. Но это неправда. Что-то важное, бесконечно хорошее и ценное между нами разрушилось, и это хуже всего для Эббе, потому что он не может, как я, вылить на бумагу все свои проблемы и переживания. Прежде чем заснуть, я долго смотрю в его раскосые глаза, каштановые крапинки которых в свете лампы становятся золотыми. Чтобы ни случилось, говорю я, пообещай, что ты никогда не бросишь меня и Хэлле. Он обещает. Мы вместе встретим старость, говорит он, у тебя появятся морщины и кожа под подбородком обвиснет, как у моей матери. Но глаза — они никогда не состарятся. Они всегда останутся прежними — с черной каемкой вокруг голубого. Именно в них я и влюбился. Мы целуемся в объятиях друг друга так целомудренно, словно брат с сестрой. Когда период ван де Вельде остается позади, Эббе больше не пытается переспать со мной, хотя я не имею ничего против и редко ему отказывала.
8
В конце мая ко мне приезжает Эстер. Она рассказывает, что клуб на грани роспуска из-за комендантского часа и неприязни со стороны кафе, которое на нас всё равно не наживалось, а также из-за личных сложностей некоторых участников. Соня никак не может закончить свой роман: Мортен Нильсен правит и правит его; несколько глав она дала почитать профессору Рубову. Сборник стихов Хальфдана приняли в «Атенеум» — он выйдет осенью, там же похвалили и роман Эстер. Я закончила рукопись «Улицы моего детства» и, перестав писать, почувствовала пустоту внутри — заполнить ее нечем. Кажется, что я всё впитываю в себя, не выпуская ничего наружу. Лизе убеждает, что мне стоит пожить немного в свое удовольствие: я заслужила это после такого тяжелого труда. Но наслаждаться жизнью я могу, только когда пишу. От скуки я часами просиживаю у Арне и Синне на Шубертсвай. Это та пара, что лежала в детской кроватке в нашу первую ночь с Эббе. Арне, как и Эббе, изучает экономику и получает от родных столько денег, что ему совсем не приходится работать. Синне — дочь фермера из региона Лим-фьорда, пышная, рыжая и полная энергии. Она поступила на Академические курсы[9] — не выносит своего невежества. Я рассказываю ей, что со своим невежеством мне пришлось свыкнуться — я совсем не поддаюсь обучению. Да и с Вигго Ф. я развелась прежде, чем успела осилить «Французскую революцию».
Эстер больше не живет у Вигго Ф. Она признаётся, что устала выслушивать, как ему не хватает меня и как он зол, что я его бросила. Теперь Эстер живет с родителями, но это тоже не лучший вариант. Ее отец — обанкротившийся торговец и таскает домой по очереди всех своих любовниц. Мать с этим смирилась. Знаешь, говорит Эстер, я смертельно устала от всего этого вынужденного свободомыслия. И я устала, отвечаю я, но чем еще кроме писательства могут заниматься такие чудачки, как мы. Тогда она доверяет мне свой замысел. Еще со времен работы в аптеке она знакома с художницей по имени Элизабет Некельманн. Элизабет живет с дамой, которая носит костюм с крахмальным воротником и курит сигареты в янтарном мундштуке — ей нравятся только женщины. Она на меня немного запала, спокойно объясняет Эстер, и предложила на какое-то время свой летний домик. Мне эта идея нравится, но я не могу поселиться там с Хальфданом — нам просто не на что будет жить. Может, ты хочешь поехать со мной? Загородный воздух пойдет Хэлле на пользу. Я немного мешкаю с ответом, и Эббе подхватывает: я считаю, тебе стоит съездить, недолгая разлука зачастую оживляет брак. И добавляет, что сможет заниматься в тишине и Хэлле не будет ему мешать. У него экзамены на носу, и нужно многое нагнать. Я соглашаюсь на предложение Эстер. Она мне нравится: спокойная, дружелюбная, благоразумная, и призвание у нас с ней одно и то же. Эббе обещает навещать нас так часто, как только получится, хотя домик и находится где-то в Южной Зеландии, от Копенгагена — далеко. Мы договариваемся отправиться туда на велосипедах на следующий день, и вечером Эббе спит со мной впервые за долгое время. Он делает это со злостью и без малейших проявлений нежности, будто раздражен тем, что всё еще желает меня. Всё будет по-другому, произношу я виновато, как только я перестану кормить грудью. Он обнаруживает на себе мое молоко и смеется. Совсем не просто, говорит он, спать с целой молочной фермой.
Дом стоит в низине, позади него — пшеничное поле, у обочины дороги — взъерошенная трава и кусты дикой малины, а рядом спуск к нему скрывают косо проросшие сосны. С одного конца дома — большая гостиная со старой печью, с другого — комнатушка с двумя кроватями, где мы лежим так близко друг к другу, что я различаю размеренное дыхание Эстер, на мгновение просыпаясь в ночи. Я сплю с Хэлле и ощущаю себя спокойной и счастливой от прикосновения ее маленького теплого тельца. Днем она греется в коляске на солнце, но, как и я, загорает плохо. У нас обеих светлая кожа. К Эстер же загар прилипает уже через несколько дней. Даже зубы ее кажутся белее, и на смуглой коже белки глаз напоминают влажный фарфор. Утром я просыпаюсь первой, потому что Эстер нужно спать подольше. С большим трудом растапливаю печь дровами, купленными у фермера, что живет неподалеку. У него же мы берем молоко и яйца. Печь дает больше дыма, чем огня. Разжигать приходится несколько раз, прежде чем что-то получается. Я готовлю чай и намазываю масло на хлеб, иногда подаю Эстер завтрак в постель. Ты меня так совсем избалуешь, радостно заявляет она, потирая со сна карие, цвета лежалой листвы глаза. Длинные черные волосы падают на ровный лоб. Дни проходят за длинными прогулками, болтовней и играми с Хэлле, у которой вылез первый зуб. В деревне я раньше никогда не бывала — меня поражает это безмолвие, непохожее ни на что знакомое мне прежде. Я ощущаю что-то напоминающее счастье и размышляю: наверное, это и есть наслаждение жизнью. По вечерам я часто гуляю одна, пока Эстер присматривает за Хэлле. Я замечаю, что запахи с поля и из соснового бора усиливаются. Окна желтыми квадратами светятся в темноте, и я представляю, чем занимаются люди в конце дня. Муж сидит и слушает радио, жена штопает носки, вынимая их из большой плетеной корзины. Чуть погодя они зевают и потягиваются, выглядывают в окно — какая там погода? — обмениваются парой слов о завтрашней работе, а потом идут в постель на цыпочках, чтобы не разбудить детей. Желтые квадраты гаснут. Во всем мире закрываются глаза — засыпают города, засыпают дома, засыпают поля. К моему возвращению Эстер готовит ужин — жарит яйца или что-нибудь в этом роде, готовкой мы себя не утруждаем. Зажигаем керосиновую лампу и говорим часами, иногда делая долгие паузы, в которых нет напряжения и пыла, как в молчании между мной и Эббе. Эстер рассказывает о детстве, о непорядочном отце и нежной, терпеливой маме. Я тоже делюсь детскими воспоминаниями, и наше прошлое стоит меж нами светящейся стеной, наводненной жизнью. Череду спокойных дней перебивают только приезды Хальфдана или Эббе. Иногда они появляются вместе на велосипедах — запыхавшиеся и вспотевшие. Когда они рядом, нам очень хорошо, но еще больше мне нравится быть наедине с Эстер. Своими застиранными рубашками и длинными штанами, ртом с опущенными уголками и вздернутой верхней губой она напоминает мальчишку.
В теплые дни мы моемся на краю поля. Тело у Эстер смуглое и сильное, груди большие и крепкие. Она немного выше меня и шире в плечах. Я захожусь визгом, когда она льет на меня холодную воду, — кожа синеет и покрывается мурашками. Когда наступает ее черед, Эстер спокойно подставляет тело под струи и позволяет солнцу обсушить ее гладкие блестящие руки и ноги, растянувшись в траве, словно распятая. Кажется, я смогла бы так жить до конца дней. Думать об Эббе и о наших вечных проблемах всё сложнее.