И вот теперь улыбающийся, воркующий как голубь и грациозный как кот, Маркин ходит по чужому дому, открывает двери и приглашает ее.
Она встала как вкопанная. Слезы счастья покатились из глаз. Такой большой, красивый дом, как бы тут было славно жить!
Чтобы скрыть слезы, Галя отошла к окну. За окном цвела сакура, вишневый садик, как у бабушки на Полтавщине.
–Ты что?– почувствовал неладное художник.
–А научи нас рисовать. Красить. Как ты это делаешь?
–Ты хочешь мне помогать?– не поверил Алексей. Он вовсе не собирался эксплуатировать женщину, которая ему нравилась. Ему хотелось просто наблюдать за ней.
–Да я, может, лучше тебя справлюсь! Так что мы еще посмотрим, кто кому помогать будет,– дразнила его Галя, вспомнив детскую привычку.
Она завязала подол узлом и заткнула его за пояс, как делали в селе, чтобы не запутаться в одежде и не запачкаться, когда нужно было низко наклоняться или высоко залезать.
–Ну, давай, только не жалуйся. Будем сейчас краски смешивать… Иди, детка, выбирай.
И так Гале понравилось возиться с красками, что она и на следующие выходные напросилась к Леше в помощники. И он ей пообещал, что возьмет в ученицы. А Сему – в ученики. Хотя мальчик и не разделял общего энтузиазма, боялся испачкаться. Только ходил рядом туда-сюда, посматривал, что делают взрослые.
У Галины не было иллюзий о легком женском счастье. Из трех элементов идеального расклада – ребенок, дом и мужчина – обязательно будет отсутствовать хотя бы один. Где же взять мужчину с домом? Да она и не мечтала никогда получить все даром. Это было бы нечестно. Каждый должен вложить свою лепту. Галю устраивала философия совместного труда. Во-первых, она привыкла, что женщины и мужчины в селе трудятся на равных. Не будет один отдыхать, пока другой работает. Это считалось зазорным. Лень – самый тяжкий грех. А уж остальные грехи – от незанятости, той же лени.Не будет работящий человек, который себе цену знает, пьянствовать, красть, на чужую жену заглядываться. Некогда будет ему убивать и грабить. Во-вторых, ей очень нравилось делать что-то вместе. Хоть вдвоем, хоть втроем, хоть вдесятером. И поговорить, и помочь, и подбодрить могут те, кто работает рядом. Такая работа только заводит, какой бы она ни была тяжелой. Вместе легче начинать работу. А когда дело пошло, закрутилось, уже и сам не можешь остановиться. Так они с бабушкой хату белили. Потолки высокие, козлы старые, низкие, нужно вставать на цыпочки, чтобы мохнатой щеткой мазнуть по потолку. Лицо все в брызгах краски, она щиплет, щекочет, в глаза въедается. А бабушка ее нахваливает, слов не жалеет: «Ах ты моя внученька, ах ты моя помощница единственная. Ни у кого такой работящей нет. Никому так не повезло, как мне!» Галя старается, чуть ли не танцует на козлах, хотя от усталости ноги-руки дрожат, немеет спина и голова кружится. Зато как хорошо потом, отдав себя всю, до капельки, работе, растянуться на траве или на полу на старом одеяле.
Она соскучилась по нормальной, понятной, наполненной трудом и добрыми чувствами жизни, которая у нее была. Пусть давно, в детстве, совсем недолго, но ведь она была необыкновенно счастливой девочкой. Тело помнило радостное напряжение, а сердце – бабушкино обожание, та любила ее больше всех на свете, так, как никто ее с тех пор не любил.
Если бы все было так просто: закатал рукава, подоткнул подол и наклоняйся, не ленись. А в конце тебя ждет награда – любовь. Ах, если бы только так было!
На обратном пути Галя все-таки попросила Маркина заехать в аптеку, чтобы купить тест на беременность. Про тест она, конечно, ему не сказала. Повертела его в руках в раздумьях, сделать это немедленно или отложить, приготовиться, внутренне сконцентрироваться? Но собралась с духом и шагнула в сторону туалета.
Вышла напряженная, суровая, пришибленная. В руках надорванный пакетик от теста. Села тяжело, на вдохе, на переднее сиденье и выдохнула:
–Маркин, ты угадал. Я в положении,– не могла Галя одна оставаться с этой новостью.
–Давай поженимся,– предложил он спокойно.
–Это же не твой ребенок.
–Откуда ты знаешь? Мы же…
–Не фантазируй. Ты напился и уснул,– Галя врать не собиралась, и Алексея в отцы не примеряла. Она вообще еще ничего обдумать не успела.
–Не могла соврать? Что тебе стоило сказать, что это наш ребенок?– укорил он ее.
–Слушай, что вы все врете? Ты сестре, сестра – тебе, жене… И так жизнь вся перепутана дальше некуда. Зачем же ее еще больше путать?
–Наоборот, мы пытаемся ее исправить, чтобы не была такой, как есть,– обиделся Маркин.– Как хочешь. Я, как благородный человек, не мог не предложить тебе выйти за меня. Ты же тут рожать хотела…
–Я еще даже не решила, буду ли рожать,– громко сказала она, на всякий случай оглянувшись на Сему, чтобы убедиться, что тот спокоен.
–А ты и не думай. Ясно же – рожать. Ты когда-нибудь аборт делала?
–Да нет. Страшно,– призналась Галка.
–Тогда ты не знаешь, что восемьдесят процентов женщин после аборта впадают в депрессию, и больше никогда не возвращаются к нормальной жизни, загибаются от чувства вины.
–Ну откуда ты все это знаешь?– скривилась она – тоже мне подружка нашлась.
–Я готовился к встрече с тобой,– нашел художник красивое объяснение.
–Ты что, знал? Я не знала, а ты знал?– не поверила ему Галина.
–Потому что мне ты нужна больше, чем сама себе. Ты понятия не имеешь, какое ты сокровище. Если бы только догадывалась…– заволновался он, совсем как ребенок, сейчас расплачется.
–Ну хватит… Это сокровище размножается со скоростью света…
Она не могла себя ни поздравить, ни похвалить.
–Может, меня завтра не будет, а тебе об этом еще десять лет никто не скажет,– обиделся Маркин.
–Как это не будет? А кто будет меня кормить-поить?– пыталась шутить Галя, но сама чуть не расплакалась.– Мне нужно побыть одной. Не звони мне. Я сама позвоню. Если не улечу в Москву. Давай уже, мне Семе нужно еду готовить. У меня теперь куча детей и отцов.
Но когда подъехали к дому, Галя все-таки в сердцах обняла Лешу, шепнула:
–Спасибо…
Гадать было нечего, это был еврейский ребенок Рабиновича.
Не молитесь у Стены Плача, она вам таки пошлет что-нибудь еврейское. На всю жизнь.
Ее обуревали все женские чувства одновременно – страх, радость, гордость, печаль, нежность… Вот так, не успела выскочить из одного семейного круга, как тут же попала в другой. Словно все для того и делалось, чтобы очистить место для новой жизни. Не для мужчины, а для ребенка. Надо бы написать Рабиновичу, пусть поволнуется. А что? Она же ему из Америки напишет, а не из Москвы, удивит уже этим. После возвращения из Израиля Галя с ним не общалась, как и обещала. Но теперь она не могла не написать. Тем более что он хотел ее видеть в Москве: помнит, значит. Теперь точно надолго запомнит.
Бог знает, на что она надеялась. Разве женщина надеется на что-то? Она только принимает все, как есть. Будь что будет. Зато хоть совесть потом не замучает, что не поставила отца в известность.
Открыв ноутбук, вошла в почтовый ящик и написала:
«Рабиновичу – с приветом из Сиэтла. Так получилось, что в поисках работы я оказалась на западном берегу Америки. А сегодня обнаружилось, что у меня будет ребенок. Ты можешь не верить и даже не отвечать, но это наш ребенок. Я пока не решила, что с этой новостью делать. Но не сообщить тебе не могла».
А Полю пока решила не пугать. Чем она может помочь? Напишет: возвращайся в Москву, вырастим. Такая перспектива нравилась Гале меньше всего. Мало в этом было радости, детям тоскливо среди женщин, да подруге и самой нужно личную жизнь устраивать.
Ответа из Израиля не было два дня. На третий Галя поняла, что он не ответит никогда. Точно харьковский Сашка, исчез, будто его и не было. Как поется в народной песне, «сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду я одна». Главное, все очень интеллигентно, никаких скандалов, лишних слов, ненужных телодвижений. Это твои трудности, детка. Галя представляла этот разговор. Монолог Александра:
–Пойми меня правильно, детка. Я не отказываюсь от своих детей, которых у меня уже двое. Я их очень люблю. Никто и никогда не будет любить моих детей так, как я. Я – лучший папа на свете. Но я не могу разорваться. Готова ли ты приехать в Израиль, чтобы я мог тебе помогать?
Нет.
–А готова ли ты принять меня с моими дочками у себя в Америке, где ты, наверное, хорошо устроилась?
Нет, Галя и к этому не была готова.
–Я не понимаю, как у некоторых женщин хватает совести сначала свою семью разрушить, а потом еще и чужую ломать?
Да не хотела этого Галя. Довел ее воображаемый Рабинович до слез. А что любит ее, так и не сказал. Значит, она была права, когда отказалась встречаться в Москве. Значит, он просто хотел приятно провести время. Но не более. А почему нет? С другими так поступают, а с ней нельзя? Нельзя!
Вдруг решимость покинула ее. Сема просил читать, все время ее теребил, словно знал, что ее нельзя оставлять одну. Заглядывал, как собака, в самую душу. Если бы не он, кто знает, до чего бы додумалась Галя.
–Вот она, «Анна Каренина»,– вспомнила проклятие Толстого.
Всех, кто посмел любить не по правилам, под поезд! Хорошо, что в Америке железнодорожное сообщение плохо развито, а из самолета невозможно выпасть. Кому по силам остаться в одиночку с таким решением? Вспомнилась Вика Савченко из восьмого класса, которая залетела от своего родного дядьки, и про это узнала и вся школа, и все село. Ну, сделала она аборт, а в селе-то осталась. И слава ее с нею осталась. Ребята ее стороной обходили – матери же их и предупредили. Так и осталась одна. А было бы дитя, как-то подняли бы.
Сема подошел к телевизору и нажал на кнопку. Ему разрешали смотреть все, что он хотел. А он смотрел все, что попадалось. Рассказывали об урагане, который приближался к Флориде. Деревья гнулись до земли, воды было по пояс. Число жертв достигло 11, и это только по предварительным данным.