хийя не сталкивались с самой Экспансии. Для них главное – деньги, богатство. Сейчас ее можно спасти. А вот если ты не угомонишься – точно убьют. Это звери. Итак, ты публично попросишь прощения за якорные площадки, потом тебя разжалуют и переведут – скорее всего на юг, будешь работать в лагерях желтобилетников. – Он снова вздыхает и, глядя на фотографию, прибавляет: – И если действовать очень-очень тонко, и если нам невероятно повезет – есть шанс, что вернем ее. Не надо на меня так смотреть. Будь это поединок на ринге – поставил бы на тебя все свои деньги. Но в этом бою другие правила. – Прача почти умоляет: – Пожалуйста, сделай, как я сказал. Прогнись под этим ветром.
12
Откуда Хок Сену было знать, что эти, тамади, якорные площадки закроют? Что Бангкокский тигр пустит по ветру все его взятки?
Старик вздрагивает, вспоминая разговор с мистером Лэйком, – как пришлось пресмыкаться перед бледнотелым монстром, словно перед божеством каким, раболепствовать, пока тот гневался и кричал, швыряя ему в лицо газеты с портретами Джайди Роджанасукчаи, этого человека-проклятья, этого тайского демона.
– Кун… – хотел возразить Хок Сен, но мистер Лэйк и слушать не стал.
– Ты говорил, что все устроено! Скажи-ка, почему бы мне тебя не уволить?
Старик вжал голову в плечи, уговаривая себя не устраивать спор и объяснить все спокойно.
– Кун, не только вы потеряли груз. Это из-за «Карлайла и сыновей». Господин Карлайл слишком близок к министру торговли Аккарату и постоянно дразнит белых кителей, оскорбляет их…
– Не уходи от вопроса! Водорослевые ванны должны были пройти таможню еще на той неделе. Сам сказал мне, что раздал взятки. А теперь оказывается, что деньги-то придержал. Не Карлайл тут виноват, а ты. Ты!
– Кун, это все Бангкокский тигр. Он – настоящее бедствие, землетрясение, цунами. Откуда я мог знать…
– До чего мне надоело твое вранье! Думаешь, раз я – фаранг, то тупой? Думаешь, не вижу, как ты колдуешь над бухгалтерскими книгами? Как хитришь, лжешь, вынюхиваешь…
– Я не лгу…
– Мне плевать на твои объяснения и отговорки. Ты мне дерьмо в уши льешь! Меня не волнует, что ты там говоришь, думаешь и предполагаешь. Меня волнует только результат. Чтобы через неделю на конвейере была надежность в сорок процентов, или убирайся назад в башни к своим желтобилетникам. Вот такие у тебя варианты. Даю месяц, а потом выпинываю под зад и беру другого управляющего.
– Кун…
– Ты меня хорошо понял?
Хок Сен понуро опустил голову, радуясь, что это существо не видит его лица.
– Хорошо, Лэйк-сяншен. Все будет, как вы сказали.
Заморский демон вышел из конторы, не дослушав. Старик был так этим оскорблен, что уже собирался плеснуть на сейфы кислотой, забрать оттуда все документы, и только дойдя до них, кое-как унял ярость.
Случись на фабрике вредительство, укради кто-нибудь бумаги – на него подумали бы в первую очередь. Раз он намерен хорошо устроиться в королевстве, марать свое имя ему больше нельзя. Белым кителям не надо особого повода, чтобы лишить желтобилетника последних прав и вышвырнуть нищего китайца вон из страны прямо в руки фундаменталистов. Терпение. Продержаться на этом, тамади, заводе еще один день.
Поэтому Хок Сен берется за дело: гоняет рабочих, дает добро на дорогой ремонт, подмазывает кого надо – в ход идут даже запасы личных, когда-то ловко присвоенных им денег; лишь бы мистер Лэйк не начал требовать большего, лишь бы этот заморский, тамади, демон не стер его в порошок. Трудяги испытывают конвейер, драят старые детали и разыскивают по городу тиковый ствол для главного вала.
Через Чаня-хохотуна он пообещал награду каждому желтобилетнику, кто раздобудет в руинах, оставшихся с эпохи Экспансии, материалы, если те помогут восстановить фабрику раньше, чем придут муссоны и по реке сюда сплавят дерево для оси.
Хок Сен страшно нервничает: его замысел должен был вот-вот осуществиться, а теперь все зависит от конвейера, который никогда толком не работал, и от людей, которые ничего не умеют. Он уже готов пойти на шантаж и рассказать этому, тамади, демону, что – спасибо Лао Гу – в курсе его неофициальной жизни, что знает обо всех визитах в библиотеки, старые дома. И о необычайном интересе к семенам растений.
Но самое странное и поразительное – Лао Гу летел к нему с этой новостью сломя голову – это пружинщица. Нелегальный генетический хлам. Девушка, к которой мистер Лэйк привязался как наркоман и сохнет по ней. Которая, по словами рикши, бывает у него в постели, причем постоянно.
Потрясающе. Отвратительно.
И весьма кстати.
Но это оружие станет последним доводом, если мистер Лэйк и в самом деле решит его выгнать. Пусть Лао Гу и дальше подслушивает, высматривает и вынюхивает – ради этого Хок Сен и пристроил его на работу. Не стоит лишать себя козырей в порыве злости. Поэтому старик, чувствуя, что не просто потерял лицо, но и позволил втоптать его в грязь, все же скачет перед заморским демоном как клоунская обезьянка.
Скорчив кислую мину, он шагает по фабрике за Китом – снова где-то что-то произошло. Проблемы. Вечно возникают проблемы.
В цехе шумно – идет ремонт. Половину главного привода выдрали из-под пола и уже установили обратно. У дальней стены девять монахов-буддистов монотонно поют, обматывают все подряд священной веревкой-сайсином, молят заполонивших фабрику пхи позволить ей работать хорошо; те – по большей части духи умерших в эпоху Свертывания – ужасно злы на тайцев, которые работают на фарангов. Глядя на монахов, Хок Сен делает недовольное лицо, подсчитывая затраты.
– Что на этот раз? – спрашивает он, протискиваясь мимо вырубного пресса и ныряя под конвейер.
– Вот смотрите, кун.
В теплом сыром воздухе висит густой солоноватый смрад водорослей. Кит показывает на ряд из трех дюжин открытых ванн: вода в них покрыта густой зеленой пеной, работница собирает ее сетью, размазывает по большому, в человеческий рост, сушильному ситу и поднимает на веревках под потолок к сотням таких же.
– В резервуарах загрязнение.
– Правда? – Хок Сен, скрывая отвращение, разглядывает ванны. – И в чем же проблема?
В самых чистых баках слой пены – пушистой, ярко-зеленой – не меньше шести дюймов, от нее идет чувственный аромат морской воды, жизни; по полупрозрачным стенкам бегут струйки воды и, испарившись, оставляют на полу соляные разводы в форме цветов. Поток еще годных водорослей стекает по дренажному каналу к ржавым стальным решеткам и исчезает в темноте.
ДНК свиньи и чего-то еще… и ДНК льна, припоминает старик. Мистер Йейтс был уверен, что все дело во льне – именно он придавал нужные свойства пене. А Хок Сену всегда нравились свиные протеины – свиньи приносят удачу, значит, ее будут приносить и водоросли. Тем не менее ничего хорошего из этого не вышло.
Нервно улыбаясь, Кит показывает резервуары, где пленки вырабатывается меньше, цвет у нее не тот, и запах – рыбный, или, скорее, креветочный, а не свежесоленый, как положено.
– Баньят говорил, эти ванны нельзя использовать – надо подождать новых.
Хок Сен мотает головой и, раздраженно посмеиваясь, отвечает:
– Не будет новых. Пока Бангкокский тигр сжигает все, что привозят на якорные площадки, – не будет. Надо работать с этими.
– Но они заражены, болезнь может перекинуться на остальные.
– Ты уверен?
– Баньят говорил…
– Баньята раздавил мегадонт. А если мы не запустим производство скоро, фаранг выкинет нас на улицу.
– Но…
– Думаешь, на твое место не хотят еще пятьдесят тайцев или тысяча желтых билетов?
Кит тут же замолкает. Хок Сен сурово кивает.
– Чтоб все заработало.
– Если белые кители придут с проверкой – найдут загрязнение. – Кит смазывает с бортика ванны серую накипь. – Вот это неправильно, пленка должна быть гораздо ярче, пениться должна.
Хок Сен глядит на резервуар, скривив рот.
– Не запустим – все пойдем попрошайничать на улицу.
Он хочет сказать что-то еще, но тут вбегает Маи.
– Кун! Вас там спрашивают!
– Насчет нового вала? – недовольно откликается старик. – Может, кто-то срубил в храме столб и принес сюда?
Маи, пораженная таким богохульством, замирает, разинув рот, но Хок Сену все равно, что она там думает.
– Если нет, то мне некогда. – И снова говорит Киту: – А если сначала просушить ванны и отмыть как следует?
– Конечно, можно попробовать, кун… Но Баньят говорил, надо начинать с нуля, когда придут новые питательные культуры, иначе придется использовать старые, из этих самых резервуаров, и проблемы пойдут по новой.
– А просеять их можно? Отфильтровать как-нибудь?
– Полностью очистить ни ванны, ни культуры нельзя – позже они опять начнут распространять заражение на все остальные.
– Позже? Позже, говоришь? – сердито переспрашивает Хок Сен. – Да наплевать на твое «позже», меня волнует только ближайший месяц. Не наступит никакое «позже», если фабрика не заработает. Ты будешь ковыряться в куриных кишках в Тонбури и молить богов, как бы не подхватить грипп, а меня отправят в башни к желтобилетникам. Ты о завтрашнем дне не думай. Ты думай о том, что мистер Лэйк уже сегодня может выкинуть нас на улицу. Включи воображение, найди способ заставить эти, тамади, водоросли выдавать правильную пену.
Хок Сен в который раз проклинает работу с тайцами – нет в них китайского духа предпринимательства, который заставляет браться за дело всерьез.
– Кун?..
Маи – она еще не ушла – вздрагивает под его сердитым взглядом.
– Говорят, это ваш последний шанс.
– Последний шанс? Покажи-ка мне этого хийю.
Отшвырнув занавески на выходе из зала очистки, Хок Сен выскакивает в главный цех, где мегадонты налегают на вороты (снова деньги, которых и так нет), тут же замирает и начинает оттирать с пальцев следы пены, ощущая себя испуганным болваном.
Прямо посреди фабрики, будто зараженный цибискозом в карнавальной толпе, стоит Собакотрах и глядит на лязгающие контрольные механизмы – их проверяют рабочие. Рядом Ма-Лошадиная Морда и Костлявый. Все трое держатся очень уверенно – и приятели-головорезы, и сам безносый, поросший фаганом жестокий Собакотрах, который не испытывает ни жалости к остальным желтым билетам, ни страха перед полицией.