Под пение девятисот девяносто девяти монахов в шафрановых одеяниях король объявил, что город будет спасен, а защищать его отныне станет министерство природы – возведет могучие дамбы и водохранилища, которые уберегут людей от потопов в сезон муссонов и от штормовых волн. Крунг Тхеп выстоит.
Джайди шагает и слушает монахов, чьи монотонные, никогда не умолкающие молитвы призывают мир духов на помощь Бангкоку. Было время, и он по дороге на работу падал ниц на холодный мрамор перед главным столпом, просил поддержки у короля, духов и всех неведомых сил, что населяли город. Столп, как волшебный талисман, вселял в него веру.
А теперь он идет мимо, даже не поворачивая к храму головы.
Все преходяще.
Джайди шагает дальше, к людным кварталам вдоль клонга Чароен. Тихо плещут волны. В этот поздний час уже никто не мутит темную воду шестом.
Впереди на одной из затянутых сеткой веранд мерцает свеча. Он подкрадывается ближе.
– Канья!
Его бывший лейтенант смотрит изумленно, тут же прячет эмоции, но Джайди успевает заметить потрясение: она видит обритого, безбрового, уже забытого человека, который улыбается как сумасшедший, стоя перед ее домом. Капитан, которому даже весело от мысли о том, какое зрелище он собой представляет, снимает сандалии, привидением поднимается по ступеням, открывает сетчатую дверь и входит внутрь.
– Думала, вас уже услали в леса.
Джайди подбирает полы одежды, садится рядом и устремляет взгляд на зловонные воды клонга. В жидком лунном серебре блестит отражение мангового дерева.
– Монастырь, который согласился бы замарать себя присутствием такого, как я, еще надо поискать. Даже Пхра Критипонг не спешит брать врага министерства торговли.
– Сейчас только и разговоров что о растущей власти Торговли, – хмуро замечает Канья. – Аккарат вон уже в открытую говорит о ввозе пружинщиков.
– Вот так да… Фаранги – понятно, но Аккарат…
– При всем моем уважении к королеве, пружинщики бунты не устраивают. – Она вонзает палец в мангостан и снимает багровую, но в темноте будто черную, жесткую шкурку. – Торапи примерят лапу к следу отца.
– Все меняется, – пожимает плечами Джайди.
– Как вообще можно противостоять силе денег? Это же их главное оружие. Когда люди видят, как к их берегам подступает океан богатства, они тут же забывают своих начальников и обязательства. Мы не с подступающей водой воюем, а с деньгами.
– Деньги – привлекательная штука.
Она хмурит брови.
– Только не для вас. Вы и без кути всегда жили как монах.
– Может, поэтому из меня плохой послушник.
– Кстати, вам разве не надо сейчас быть в кути?
– Не мой размах.
Канья смотрит на него настороженно.
– То есть вас не отдадут в монахи?
– Какой из меня монах? Я боец. Сидеть в келье и медитировать толку нет, хотя я сам чуть в это не поверил. После того как украли Чайю, все в голове перемешалось.
– Ее обязательно вернут.
Джайди грустно смотрит на свою бывшую подопечную, удивляясь ее внезапной надежде и уверенности. Почему она, человек, который почти никогда не улыбается и всюду видит печаль, искренне считает, что именно теперь – вот редчайший случай – все будет хорошо?
– Не вернут.
– Вернут!
– Всегда думал, что ты пессимистка.
На ее лице отражается страдание.
– Как вы только не показали им, что сдались. Лицо потеряли окончательно. Должны отпустить!
– Не отпустят. Думаю, и дня не прошло, как ее убили. Я и верил-то до последнего только потому, что любил ее безумно.
– Убили? Откуда вам знать? Вдруг еще держат?
– Как ты верно заметила, лицо я потерял окончательно. Если бы они этого и добивались, уже отпустили бы ее. Значит, хотят чего-то другого. – Джайди задумчиво смотрит на водную гладь клонга. – Сделай мне одолжение.
– Что угодно.
– Дай мне пружинный пистолет.
– Кун… – У Каньи глаза лезут на лоб.
– Не бойся, верну. Со мной идти не надо. Мне бы только хорошее оружие.
– Я…
– Да не бойся же, со мной все будет нормально. К тому же зачем рушить еще и твою жизнь?
– Хотите свести счеты с министерством торговли.
– Аккарат должен понять, что у Тигра еще есть клыки.
– Вы даже не знаете, Торговля ли ее забрала.
– А кто же? Я много себе наделал врагов, но настоящий по большому счету только один. Вот – я, а вот – Торговля, и никак иначе. А меня еще убеждали, что все не так.
– Я с вами пойду.
– Нет. Ты, лейтенант, остаешься присматривать за Ниватом и Суратом. О большем не прошу.
– Пожалуйста, не делайте этого. Я буду умолять Прачу, пойду к…
Он обрывает Канью, пока та не наговорила безобразных вещей. Когда-то Джайди позволял лейтенанту терять перед ним лицо, а потом изливать целое море извинений. Но то время прошло.
– Мне больше ничего не нужно, я всем доволен. Отправлюсь в Торговлю и заставлю их заплатить сполна. Такова камма. Значит, не судьба мне вечно быть с Чайей. Или ей – со мной. Но раз уж мы держимся своей даммы, то еще можем кое-что сделать. Понимаешь, Канья, у нас у всех есть обязанности и перед теми, кто выше нас, и перед теми, кто ниже. Я прожил много жизней: сперва мальчишка, потом чемпион по боксу, потом отец, белый китель. – Ухмыльнувшись, он смотрит на свое одеяние послушника. – Теперь вот монах. Так что не переживай за меня. Прежде чем совсем махну рукой на эту жизнь и отправлюсь навстречу Чайе, пройду еще несколько дорог. – Тут Джайди добавляет со сталью в голосе: – Есть у меня еще дела, и пока их не закончу – не остановлюсь.
В глазах Каньи читается боль.
– Вам нельзя одному.
– Конечно. Со мной будет Сомчай.
Торговля – министерство, которое чувствует себя безнаказанным, – с легкостью выставляет Джайди на посмешище, крадет его жену и оставляет в его душе дыру размером с дуриан.
«Чайя».
Он пристально рассматривает ослепительно освещенное здание и чувствует себя дикарем, вышедшим из леса, или шаманом, наблюдающим за шествием боевых мегадонтов. На мгновение уверенность покидает его.
«Домой бы, мальчишек повидать».
И все же Джайди здесь, стоит на границе света и тени перед сияющим зданием министерства торговли, где жгут уголь так, будто эпоха Свертывания и не наступала, будто нет плотин, которым надо сдерживать океан.
Там, внутри, скрывается и вынашивает новые планы тот самый человек, что следил за капитаном когда-то давно на якорных площадках; тот, что сплюнул красным от бетеля и неторопливо ушел с таким видом, словно Джайди – не более чем таракан, которого надо раздавить; тот, что наблюдал за позором капитана, сидя возле Аккарата. Он приведет к Чайе. Он – ответ на все вопросы. Ответ, спрятанный там, за ярко освещенными окнами.
Джайди отходит обратно в темноту. На нем и на Сомчае темная, чтобы оставаться незаметными, и удобная, без опознавательных знаков одежда. Сомчай – один из его лучших парней: ловкий, опасный в драке и бесшумный, к тому же умело вскрывает замки и тоже имеет на министерство зуб.
Напарник с крайне серьезным видом рассматривает строение. На лице то же выражение, какое обычно бывает у Каньи. Эта серьезность со временем оставляет отпечаток в каждом кителе – видимо, от работы. Джайди думает, что на самом деле тайцы вряд ли вечно ходят с улыбками, как о них говорят. Всякий раз, слыша смех сыновей, кажется – это в лесу расцвели чудесные орхидеи.
– Дешевая показуха, – говорит Сомчай, глядя на здание.
– Да. Помню их еще мелким подотделом сельхозведомства, а теперь – поди ж ты.
– Сразу понятно, сколько вам лет. Торговля всегда была большим министерством.
– Нет. Это был крохотный департамент – так, недоразумение. – Джайди машет в сторону отверстий хай-тековской конвекционной системы вентиляции, тентов и галерей недавно возведенного комплекса. – Будто опять хотят построить новый мир.
Словно в насмешку над его словами на балюстраду запрыгивают два чешира и начинают себя вылизывать – то исчезают, то возникают вновь и совершенно не боятся, что их увидят. Джайди достает пружинный пистолет и наводит прицел.
– Вот он – главный подарок этого министерства. Ему бы чеширов на герб.
– Не стреляйте.
– Почему? На карму никак не повлияет. Души-то у них нет.
– Кровью они истекают, как все другие животные.
– Бежевые жучки тоже, раз на то пошло.
Сомчай в ответ только чуть склоняет голову. Джайди с недовольным видом засовывает оружие обратно в кобуру. Незачем зря заряды тратить. Еще будет на кого.
– Я служил в отряде, который травил чеширов, – наконец говорит Сомчай.
– Ну, вот теперь и про твой возраст стало ясно.
– У меня тогда была семья.
– Не знал.
– Цибискоз-118Аа. Скоротечный.
– Помню, скверная разновидность. Мой отец от нее умер.
– Да. Очень по ним скучаю. Надеюсь, с новым воплощением им повезло.
– Конечно, повезло.
– Тут можно только надеяться, – пожимает плечами Сомчай. – Я и монахом-то стал ради них. Целый год читал молитвы, подношения делал… Только надеяться. – Он бросает взгляд на воющих чеширов и продолжает: – Тысячи вот таких я уничтожил, тысячи. За всю жизнь убил шестерых человек – и ни секунды не жалел, а на них каждый раз рука еле поднималась. – Сомчай ненадолго замолкает и почесывает за ухом купированный нарост фагана. – Я вот думаю иногда: цибискоз – кармическое наказание моей семье за тех чеширов.
– Ну нет. Это же неестественные создания.
– Размножаются, едят, живут, дышат. – Тут Сомчай добавляет, чуть улыбнувшись: – А если погладить, то мурлычут.
– Ффуу…
– Да, да, я сам пробовал. Чеширы такие же настоящие, как вы или я.
– Пустые оболочки, души в них нет.
– А вдруг даже самые жуткие из этих японских чудовищ хоть как-то, да живые? Боюсь, не переродились ли Нои, Чарт, Мали и Прем в телах пружинщиков. Не все же заслужили стать пхи тогда, в эпоху Свертывания, – вдруг некоторые из нас становятся пружинщиками и всю жизнь вкалывают и вкалывают у японцев на фабриках? Людей же сейчас гораздо меньше, чем раньше, так куда, значит, подевались все души? А если они там, в пружинщиках?