на вспышку ярости, которая быстро погасла.
– Выжившие были?
– Только один, – тихо ответила девочка и торопливо исчезла вслед за китайцем.
Ах этот Хок Сен и его вечные тайны, замыслы, свои интересы, вечное ожидание чего-то.
– Уже едет? – с трудом произносит Андерсон.
– Он не придет, – отвечает Эмико.
– Но ты же здесь.
– Я – Новый человек, мне ваши болезни не страшны. А вот китаец не придет, и тот, которого зовут Карлайл, тоже.
– По крайней мере тебя оставили в покое, хоть тут сдержали слово.
– Может, и сдержали.
Андерсон думает, не права ли пружинщица, не ошибался ли он сам насчет Хок Сена, как, впрочем, много на чей счет еще, верно ли вообще понимал то, как устроена жизнь в этой стране, и, отгоняя страхи, говорит:
– Обязательно сдержит слово. Бизнесмен все-таки.
Эмико молчит.
Чешир залезает на кровать – девушка сгоняет животное, – запрыгивает снова, видимо, предчувствуя скорую возможность поживиться падалью.
Андерсон делает слабую попытку приподнять руку и хрипло произносит:
– Не надо. Пусть сидит.
49
Из доков выходит целое войско сотрудников «Агрогена». Канья и ее подчиненные – почетный караул заморских демонов – вытянулись по стойке «смирно». Фаранги щурятся от тропического солнца, готовясь прибрать к рукам страну, которую видят первый раз в жизни, тычут пальцами в сторону местных девушек, галдят, гогочут. Что за неотесанный народ – ведут себя как хозяева.
– Самоуверенные-то какие, – негромко произносит Паи.
Она вздрагивает, услышав собственные мысли, но ничего не говорит, только ждет и смотрит, как Аккарат встречает этих существ. За главного у них хмурая светловолосая дама по имени Элизабет Бодри – само воплощение сути «Агрогена». На ней, как и на остальных, длинный, в пол, черный плащ, на котором поблескивают фирменные колосья. Радует одно: в этих мерзких одеждах им должно быть невыносимо жарко. Лица фарангов залиты потом.
– Вот их отведешь в банк семян, – говорит ей Аккарат.
– Вы уверены?
– Им нужны только образцы, новый генный материал. Королевству от этого тоже будет польза.
Канья рассматривает людей, которых недавно называли демонами-калорийщиками и которые теперь нагло разгуливают по Крунг Тхепу, Городу Божественных воплощений. С кораблей сгружают ящики зерна – на каждом ярко отпечатана эмблема «Агрогена» – и заполняют ими запряженные мегадонтами повозки.
Догадавшись, о чем думает Канья, Аккарат говорит:
– Прошло то время, когда мы отсиживались за своими стенами и надеялись на выживание. Пора вступить в контакт с внешним миром.
– Но семенной банк! Это же наследие короля Рамы! – не повышая голоса, протестует Канья.
– Они возьмут только образцы. Не стоит так переживать. – Аккарат приветствует очередного фаранга, пожимает ему руку на заморский манер, говорит на ангрите, указывает путь, потом поясняет своей спутнице: – Это Ричард Карлайл. С насосами наконец решено. Сегодня днем он отправит за ними дирижабли. Немного удачи, и мы успешно переживем сезон дождей. – Тут Аккарат добавляет значительно: – Ты осознаешь, ты понимаешь, чем я тут занимаюсь? Лучше пожертвовать небольшой частью страны, чем сразу всем королевством. Есть время вести войны, но есть и время вести переговоры. В полной изоляции нам не выжить. История показывает, что налаживать связи с остальным миром необходимо.
Канья в ответ сухо кивает.
За ее плечом вырастает Джайди.
– Зато Ги Бу Сена им ни за что не получить.
– По мне, так лучше отдать его, чем банк семян.
– Да, но потеря Ги Бу Сена злит их гораздо больше. – Призрак показывает на Бодри и говорит: – Вон та порядком взбеленилась, кричала даже. Совсем потеряла лицо – расхаживала туда-сюда, руками вот так размахивала, – изображает он женщину-фаранга.
Канья ухмыляется.
– Аккарат тоже был сердит. Весь день меня выспрашивал, как так вышло, что мы позволили старику сбежать.
– Он очень хитрый.
– Кто – Аккарат?
– Нет, генхакер.
Прежде чем Джайди успевает посвятить Канью в свои соображения, подходит Бодри со специалистами по семенам, а вместе с ними старый китаец-желтобилетник. Последний замирает, вытянувшись по струнке, и, приветственно кивнув, сообщает:
– Я буду переводить для куна Элизабет Бодри.
Канья заставляет себя ответить вежливой улыбкой, попутно разглядывая прибывших. Вот до чего дошло – фаранги с желтобилетниками.
– Реальны одни перемены, – вздыхает Джайди. – Тебе не помешало бы об этом помнить. Цепляться за прошлое, переживать о будущем… Все в этом мире – страдание.
Фаранги ждут, проявляют нетерпение. Наконец Канья дает им знак и ведет по разрушенной боями улице. Издалека, со стороны якорных площадок, доносится выстрел из танкового орудия – должно быть, группа непокорных студентов, тех, чье представление о чести иное, чем у нее. Канья подзывает двоих новых подчиненных – Маливалайю и Ютхакона, если верно запомнила их имена.
– Генерал, – начинает первый, но она делает недовольное лицо.
– Я говорила – никаких генералов. Хватит этой ереси. Я капитан. Если Джайди хватало такого звания, то и мне другое незачем.
Маливалайя делает ваи, прося прощения.
Канья приказывает усадить фарангов в удобное чрево дизель-угольного автомобиля. Ей не знакома подобная роскошь, однако она сдерживает эмоции при виде этого неожиданного откровения о богатстве Аккарата. Шурша колесами, машина мчит их по пустынным улицам к Священному столпу.
Четверть часа спустя они выходят под палящее солнце. Монахи почтительно склоняют головы, признавая тем ее, Каньи, власть. Она кланяется в ответ, чувствуя себя при этом скверно: в этом самом месте Рама XII поставил министерство выше самих монахов.
Служители открывают ворота и ведут новоиспеченного генерала вместе с ее окружением вниз, в прохладное подземелье. Герметичные двери отходят вверх, с шипением от перепада давления вырывается очищенный, идеальной влажности, зябкий воздух. Температура падает, Канья сдерживает желание обхватить себя за плечи. За чередой защищенных тройной системой безопасности дверей, которые приводит в движение энергия угольных моторов, тянутся коридоры.
Терпеливо ожидающие гостей монахи в желтых облачениях почтительно расступаются перед Каньей, которая напоминает Бодри:
– Не заденьте их случайно, они дали обет не прикасаться к женщинам.
Желтобилетник переводит. Вслед за резкими звуками незнакомого языка она слышит взрыв смеха, но заставляет себя не обращать внимания. Чем ближе банк семян, тем возбужденнее голоса Бодри и ее генхакеров. Китаец даже не поясняет их нелепые возгласы, но по довольным лицам все ясно и без слов.
Канья ведет их все глубже в подземелье, к хранилищу, а по пути размышляет о том, что такое преданность. Лучше расстаться с конечностью, чем с головой. Тайцы практичны, поэтому пока другие страны гибнут, королевство продолжает существовать.
Белесые глаза фарангов алчно ощупывают полки, заставленные вакуумными контейнерами с тысячами семян, каждое из которых – линия обороны страны от заморских демонов. Перед пришельцами лежит истинное сокровище королевства. Их трофей.
Когда бирманцы осадили Аютию, город сдался без боя. Теперь происходит то же самое. Потоки крови и пота, бесчисленные смерти и тяжкий труд, подвиги святых спасителей семян и мучеников вроде Пхра Себа, девочки, отданные в рабство ги бу сенам, – все, что было, кончилось бесславно: ликующие фаранги стоят в самом сердце королевства, вновь преданного министрами, которым наплевать на честь короны.
– Не переживай ты так, – говорит Джайди, коснувшись ее плеча. – Мы все вынуждены мириться с собственными неудачами.
– Простите. Простите меня за все.
– Давно простил. У каждого из нас есть обязательства перед теми, кто стоит выше. Это камма свела тебя с Аккаратом раньше, чем со мной.
– Представить не могла, чем все закончится.
– Да, страшная потеря… Но даже теперь можно все изменить.
Один из ученых ловит на себе быстрый взгляд Каньи и что-то говорит Бодри – то ли ехидно, то ли озабоченно. На плащах в отблесках электрических ламп играют пшеничные колосья.
– Что бы ни происходило, ее величество королева всегда остается на троне.
– И что толку?
– Разве не лучше, если тебя будут помнить так же, как тех крестьян из Банг Раджана, которые встали на защиту Аютии, зная, что война проиграна, и недолго, но сдерживали наступление бирманцев? Или хочешь быть как те трусливые придворные, которые принесли в жертву свое королевство?
– Это все честолюбие.
– Возможно. Но открою тебе правду: на фоне всей истории Аютия – песчинка. Разве тайцы не пережили ее разграбления? Разве не было сотен таких же историй? Разве не остались в прошлом бирманцы? А кхмеры? Французы? Японцы, американцы, китайцы? Калорийщиков разве не пережили? Не сопротивлялись им успешно, когда другие государства сдавались? Кровь и плоть нашей страны – народ, а не этот город. Народ носит имена, данные ему династией Чакри, народ – вот что важнее всего. А придает ему сил этот самый банк семян.
– Но ее величество заявляла, что мы всегда будем защищать…
– Король Рама и гроша ломаного не давал за Крунг Тхеп. Только из-за своей заботы о нас он создал символ, который бы мы защищали. Но важен не город, важен народ. Что толку от города, если его жители – рабы?
Она дышит часто, взволнованно, холодный воздух дерет горло.
Бодри что-то произносит, и генхакеры начинают вопить на своем жутком наречии.
– Действуй, как я, – говорит Канья Паи, достает пружинный пистолет и в упор стреляет в голову женщине-фарангу.
50
Голова Элизабет Бодри, дернувшись, заваливается назад. Облако мельчайших красных капель оседает на новенькой одежде Хок Сена. Под взглядом генерала белых кителей старик немедленно падает на колени рядом с телом заморского демона и в знак повиновения делает кхраб. Мертвые глаза светловолосого создания удивленно смотрят прямо на него. Вдоль стен стрекочут диски, кричат люди.