Подсолнечники возвышались над их головами, джунгли листьев тыквы обвивали ноги, сухие стебли пшеницы шелестели на ветру. Боумен оглянулся на их удивленные лица, и его неуверенная прежде улыбка стала широкой и довольной. Он рассмеялся и махнул рукой, сделал несколько неуверенных шагов сквозь заросший цветами и сорняками сад и повел их дальше, цепляя краем изношенной одежды за сухие стебли капусты и мускусной дыни. Крео и Лалджи пробирались вслед за ним через заросли, благоговейно обходя пурпурные баклажаны, красные сферы помидоров и раскачивающиеся оранжевые перцы. Над подсолнечниками гудели пчелы, отягощенные пыльцой.
Лалджи остановился посреди зарослей и позвал Боумена.
– Эти растения – результат биоинженерии?
Боумен замер на месте, потом побрел обратно, вытирая пот и пыльцу растений с улыбающегося лица.
– Нет, не так, тут важны определения. Однако одно существенно: они не принадлежат компаниям-калорийщикам. Некоторые даже являются наследством. – Он усмехнулся. – Ну или что-то вроде того.
– Как они выжили?
– А, вот вы о чем. – Он наклонился и сорвал помидор. – Японский долгоносик с измененными генами, или завиток 111-б, или, быть может, бактерия цибискоза? – Он откусил кусок от помидора, и сок потек по заросшей седой щетиной щеке. – На сотни миль вокруг нет ничего подобного. Это островок в океане «сойпро» и «хайгро». И серьезный барьер к тому же. – Он задумчиво оглядел сад и снова откусил кусочек помидора. – Конечно, теперь, когда вы сюда пришли, лишь немногие из растений выживут. – Он кивнул на Лалджи и Крео. – Вы принесли с собой инфекцию, а многие из чудом уцелевших растений могут существовать только в изоляции. – Он сорвал еще один помидор и протянул Лалджи. – Попробуйте.
Лалджи внимательно посмотрел на блестящую красную кожу, впился в помидор зубами и ощутил его сладость и кислоту. Усмехнувшись, он протянул помидор Крео, тот попробовал и скорчил гримасу отвращения:
– Предпочитаю «сойпро».
И вернул помидор Лалджи, который быстро и жадно его доел.
Боумен улыбнулся, глядя на работающего челюстями Лалджи.
– Вы достаточно стары, чтобы помнить вкус настоящей еды. Перед уходом можете захватить с собой сколько пожелаете. Все равно они умрут.
Он повернулся и зашагал дальше, решительно раздвигая руками сухие стебли пшеницы.
За садом находились развалины дома. Казалось, его опрокинул мегадонт, протаранив стены, которые рухнули, не выдержав натиска. Упавшая крыша уродливо накренилась с одной стороны, и там скопилась большая лужа дождевой воды. Рядом была выкопана канава для стока в пруд.
Боумен обошел пруд по берегу и стал спускаться по ступенькам, ведущим в подвал. К тому моменту, когда Лалджи и Крео к нему присоединились, он включил тусклый фонарь. Боумен провел лучом, нашел лампу и зажег ее спичкой. Фитилек горел на растительном масле.
Лалджи оглядел подвал. Он оказался небольшим и сырым. На разбитом бетонном полу лежала пара тюфяков. В углу стоял компьютер, футляр из потертого красного дерева поблескивал в слабом свете лампы. Рядом находилась кухня, на полках стояли кувшины с зерном, с потолка свисали мешки с продовольствием – защита от грызунов.
Старик показал на мешок, который лежал на полу.
– Вот мой багаж.
– А как насчет компьютера? – спросил Лалджи.
Боумен нахмурился, глядя на древнее устройство.
– Он мне не нужен.
– Но он довольно ценный.
– Все, что мне требуется, я ношу в голове. То, что находится в машине, моя заслуга. Мой жир сгорел, превращаясь в знание. Мои калории стали анализом данных. – Он нахмурился. – Иногда я смотрю на компьютер и вижу лишь то, как уменьшается мое тело. Когда-то я был толстяком. – Он энергично покачал головой. – Я не буду по нему скучать.
Лалджи запротестовал, но Крео резко повернулся и поднял пружинное ружье.
– Здесь кто-то еще.
Лалджи увидел ее еще до того, как Крео закончил говорить: в углу на корточках сидела девочка, пряталась в тени, – худое веснушчатое существо со свалявшимися каштановыми волосами. Крео со вздохом опустил ружье.
Боумен поманил девочку к себе.
– Иди сюда, Тази. Это люди, о которых я тебе говорил.
«Интересно, – подумал Лалджи, – как долго она сидит в темноте и ждет?» Казалось, она являлась настоящим порождением подвала: длинные волосы, огромные темные зрачки. Он повернулся к Боумену.
– Я думал, речь идет только о вас, – сказал он.
Улыбка Боумена исчезла.
– Вы вернетесь из-за этого?
Лалджи посмотрел на девочку. Была ли она его любовницей? Его ребенком? Приемной дочерью? Он не знал этого. Девочка вложила ладонь в руку старика, и Боумен успокаивающе погладил ее по плечу.
– Нет, это уже слишком. Тебя я согласился отвезти. Я приготовил способ спрятать тебя от разного рода проверок. А насчет нее мы не договаривались. – Лалджи указал на девочку. – Перевозка даже одного пассажира чрезвычайно рискованное дело, а ты хочешь увеличить опасность, еще и взяв с собой девочку? Нет. – Он решительно тряхнул головой. – Невозможно.
– Какая вам разница? – спросил Боумен. – Это ничего не будет стоить. Нас понесет течение. А еды у меня хватит для нас обоих. – Он зашел в кладовую и начал доставать стеклянные кувшины с бобами, чечевицей, кукурузой и рисом. – Вот, посмотрите.
– У нас более чем достаточно еды, – сказал Лалджи.
Боумен скорчил гримасу.
– «Сойпро», полагаю?
– С «сойпро» все в порядке, – заявил Крео.
Старик усмехнулся и поднял кувшин зеленых бобов в рассоле.
– Да, конечно. Но человеку нравится разнообразие. – И он принялся укладывать в сумку новые кувшины, тихонько позвякивая стеклом. Услышав, как презрительно фыркнул Крео, он заискивающе улыбнулся: – Ну хотя бы на черный день. – И он положил в сумку еще пару кувшинов.
Лалджи рубанул ладонью воздух.
– Нам плевать на твою еду. Значение имеет девчонка, она для нас опасна!
Боумен покачал головой:
– Никакой опасности. Никто ее не ищет. Она может путешествовать не скрываясь.
– Нет, ты должен ее оставить. Я возьму только тебя.
Старик с сомнением посмотрел на девочку, она не отвела глаз в сторону, но высвободила руку.
– Я не боюсь, – заявила она. – Я могу жить здесь, как раньше.
Боумен нахмурился и погрузился в размышления. Наконец он покачал головой:
– Нет. – Он посмотрел на Лалджи. – Если она не может поехать с вами, то не поеду и я. Она кормила меня, пока я работал. Я забирал ее калории для своих исследований, когда они должны были достаться ей. Я слишком много ей задолжал и не оставлю на съедение местным волкам. – Он положил руки девочке на плечи и поставил между собой и Лалджи.
Крео бросил на них презрительный взгляд.
– Какая разница? Давай возьмем ее. У нас полно места.
Лалджи покачал головой. Он и Боумен не спускали глаз друг с друга.
– А если он отдаст нам свой компьютер? Мы можем считать это платой.
– Нет, деньги меня не интересуют. Везти ее с собой слишком опасно.
Боумен рассмеялся.
– Так зачем вы вообще сюда приехали, если так боитесь? Половина компаний-калорийщиков желают моей смерти, а вы говорите о риске?
Крео нахмурился.
– О чем это он?
Брови Боумена удивленно поползли вверх.
– Вы не рассказали обо мне своему партнеру?
Крео переводил взгляд с Лалджи на Боумена и обратно.
– Лалджи?
Тот глубоко вздохнул, продолжая пристально смотреть на Боумена.
– Говорят, он способен положить конец монополии производителей калорий и нарушить авторское право «Сойпро».
Крео недоверчиво хмыкнул и возразил:
– Но такое невозможно!
Боумен пожал плечами:
– Для вас – да. А как насчет человека, располагающего нужными знаниями? Насчет того, кто готов посвятить всю свою жизнь спиралям ДНК? Вполне возможно. Если кто-то готов жечь калории для такого проекта, готов тратить энергию на статистику и анализ генома, готов крутить педали, чтобы обеспечить работу миллионов и миллионов циклов работы компьютера, это более чем реально. – Боумен обнял худенькую девочку, прижал ее к себе и улыбнулся Лалджи. – Ну, договорились?
Крео недоуменно покачал головой:
– Я думал, у тебя имеется денежный план, Лалджи, это… – Он снова покачал головой. – Я не понимаю! Проклятие, как же мы заработаем?
Лалджи бросил на Крео неодобрительный взгляд. Боумен терпеливо улыбнулся, он ждал. Лалджи ужасно захотелось схватить лампу и швырнуть ее в лицо старика – тот был настолько в себе уверен!
Он резко повернулся и направился к лестнице.
– Возьми с собой компьютер, Крео. Если девочка будет нам мешать, мы выбросим обоих в реку, а знание останется у нас.
Лалджи помнил, как его отец отодвигал назад свое тхали[101], делая вид, что он сыт, когда бобовое пюре едва испачкало его тарелку. Он помнил, как мать украдкой подкладывала ему дополнительный кусочек. Помнил внимательную и молчаливую Гиту, когда все они слезали с семейной постели и начинали заниматься своими делами в хижине, пока он поглощал дополнительную порцию. Он помнил вкус хлеба, сухой, как пепел, который он заставлял себя проглатывать.
Он помнил, как, сидя на корточках рядом с отцом в невозможную жару, в клубах желтой пыли, он закапывал зерна, которые им удавалось сохранить, в то время как их можно было съесть, откормить Гиту и выдать ее замуж, а отец улыбался и говорил:
– Из зерен вырастут сотни новых, и тогда мы все наедимся до отвала.
– Сколько зерен из них вырастет? – спрашивал Лалджи.
И тогда его отец смеялся и широко разводил руки в стороны, он казался таким большим и красивым, с крупными белыми зубами, красными и золотыми серьгами и сверкающими глазами.
– Сотни! Тысячи, если ты будешь усердно молиться!
И Лалджи молился – Ганапати и Лакшми, Кришне и
Нарайане Деви, Раме и Вишну и всем богам, которых знал, присоединяясь к другим жителям деревни, которые занимались тем же, пока он выливал воду из колодца на крошечные зернышки и сторожил их в темноте, чтобы никто не забрал их и не пересадил на другое поле.