[81]. Еще один вид подрыва, который мы можем назвать сепарацией, разделением, характеризуется преимущественно отрицательными последствиями, потому что в процессе развития кто-то неизбежно уйдет вперед, а кто-то безнадежно отстанет, в большинстве случаев не по своей вине, и получит в богатых странах мира статус граждан второго сорта.
Далее мы рассмотрим каждый из этих видов подрыва и их возможные последствия. Но прежде чем перейти к проблемам будущего, сделаем шаг назад и познакомимся с историей вопроса.
Подрыв: экономическая революция
Две великие экономические революции прошлого – неолитическая и промышленная – разрушили культурные традиции и идентичности, на протяжении столетий и тысячелетий использовавшиеся людьми для организации социальной жизни. В результате первой из них идентичности охотников и собирателей были вытеснены специфическими профессиональными индентификациями, как правило, передающимися по наследству. Членов семьи кузнецов звали «Смитами», торговцев – «Монгерами», бочкарей – «Куперами», свечников – «Чандлерами» и т. д.
1840-е годы стали в Европе временем великих разрушений и потрясений, а превращение в товары продуктов, в прошлом производившихся ремесленниками или домашними хозяйствами, означало, что теперь основные средства существования могли приобретаться главным образом за деньги. На начальных этапах промышленной революции были разрушены многие традиционные системы распределения товаров и услуг, а создание новых шло не совсем гладко. В это время впервые стало возможным представление, в соответствии с которым рабочие места людей противоположны их идентичностям, их личностям. Превращение труда в товар привело к тому, что идея труда как такового отделилась от своего носителя – работника. Весьма пессимистически воспринял это разделение Карл Маркс, утверждавший, что в результате возникает нечто, что сегодня мы называем «торговлей людьми».
[Отчуждение труда заключается] в том, что труд является для рабочего чем-то внешним, не принадлежащим к его сущности… У себя он тогда, когда он не работает, а когда он работает, он уже не у себя. В силу этого труд его не добровольный, а вынужденный, это – принудительный труд. Это не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей, но не потребности в труде. Отчужденность труда ясно сказывается в том, что, как только прекращается физическое или иное принуждение к труду, от труда бегут, как от чумы. Внешний труд, труд, в процессе которого человек себя отчуждает, есть принесение себя в жертву, самоистязание…
В результате получается такое положение, что человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций – при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае еще расположась у себя в жилище, украшая себя и т. д., – а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным (Marx, 1844, p. 30; Маркс, 1974, с. 90–91).
Маркс считал, что в промышленной системе, ориентированной на производство, человек является прежде всего и главным образом продавцом своего труда[82]. Это превращение рабочих часов в товар можно оплакивать или возвеличивать, но оно становится источником энергии «машины» промышленного капитализма; сама же эта «коммодификация» обусловлена системой, в которой большинство продуктов и услуг могут быть получены только с использованием ценового механизма.
В своем понимании труда как единственного источника ценности Маркс, скорее всего, заблуждался. Реальная проблема экономики заключается в признании того, что единственной движущей силой экономической эволюции является потребитель. Рыночные системы представляют собой механизмы, функционирование которых способствует кооперации, сотрудничеству людей, владеющих вещами, людей, создающих вещи, и людей, которые хотели бы приобрести вещи. Командуют же этими системами потребители. Или, как писал Людвиг фон Мизес:
Действительными хозяевами в капиталистической системе рыночной экономики являются потребители. Покупая или воздерживаясь от покупок, они решают, кто должен владеть капиталом и управлять предприятиями. Они определяют, что следует производить, а также, сколько и какого качества. Их отношение выливается либо в прибыли, либо в убытки для предпринимателя. Они делают бедняков богатыми, а богачей бедными. С такими хозяевами нелегко поладить. У них полно капризов и причуд, они непостоянны и непредсказуемы. Они ни в грош не ставят прежние заслуги. Как только им предлагают что-либо, что им больше по вкусу или же дешевле, они бросают своих старых поставщиков. Главное для них – их собственное удовлетворение. Их не волнуют ни имущественные права капиталистов, ни судьбы работников, которые теряют работу, если в качестве потребителей перестают покупать то, что покупали прежде (Mises, 1944, book I, ch. 1; Мизес, 1993, с. 23).
Наиболее четко и последовательно эту концепцию (и наиболее полезным для наших целей образом) изложил Уильям Гарольд Хатт (Hutt, 1940). Он выделил два очага управления и контроля: выбор целей остается за потребителями; выбор средств – за производителями (и в меньшей степени за работниками). Иными словами, потребители решают, что будет сделано, а бизнес и труд – как это будет сделано с учетом ограничений, налагаемых конкуренцией. Одна из центральных тем нашей книги перекликается с приведенными выше словами Мизеса: потребители не испытывают глубокой привязанности к отдельным вещам или способам донесения ценности. Их выбор основывается на прихотях и (что важно) трансакционных издержках использования вещи, позволяющей потребителям получить искомую ценность.
Следовательно, если бизнесу удастся найти способ доставки товаров (которые до сих пор приобретались потребителями в собственность) в форме услуг (краткосрочная аренда с доставкой и возвращением по низкой цене или использование кем-то еще), он может вытеснить все использовавшиеся ранее системы доставки этих товаров. Новая система не предполагает создания рабочих мест; более того, она будет служить их уничтожению, если того пожелают потребители. В этом, в сущности, и заключалась этическая критика капитализма у Маркса. Он не предвидел всего разнообразия способов создания новых рабочих мест, но был совершенно прав в том, что в подавляющем большинстве случаев конкуренция ведет к сокращению занятости.
Вопрос в том, будет ли то, что сработало в прошлом, – ни во что не вмешивайтесь и вскоре появятся и новые рабочие места, и новые отрасли, – работать и в новой системе. До сих пор, чтобы потреблять, нужно было работать. Ценность вещей, приобретаемых вами на рынке, ограничивалась ценностью труда, который вы должны были продать. Но если потребители смогут арендовать или делиться, а не владеть и хранить, вскоре станет возможным потреблять, работая гораздо меньше. Условия для этого назвал еще Кейнс: огромные изменения в производительности, которые приведут к снижению цен. Главная экономическая проблема человечества – дефицит – будет решена для многих видов товаров. Но Кейнс не разделял ни марксистские воззрения в целом, ни положение о физическом и моральном обнищании трудящихся на поздней стадии развития капитализма. Напротив, Кейнс считал, что рост производительности будет сопровождаться в основном положительными последствиями, так как падение стоимости вещей будет более значительным, чем сокращение номинальных доходов.
Рассмотрим две интернет-платформы социальных сетей: Facebook и Twitter. Обе предлагают своим «клиентам» (то есть тем, кто зарегистрировался для использования платформы) свободный доступ в социальные сети. Какую ценность производят Facebook и Twitter? В эпоху обрабатывающей промышленности для ответа на этот вопрос обычно используют представление о валовом внутреннем продукте (ВВП). Ценностью является произведенная новая вещь, которая продается по некой цене (в нашем случае выручка, получаемая от продажи рекламы компаниями, которые стоят за социальными сетями). ВВП – это суммарная денежная ценность всех трансакций, осуществлявшихся в экономике. Она определяется по формуле (без учета международной торговли):
где pi – цена, а xi – количество i-го товара. Очевидно, что если pi = 0, трансакция не учитывается в ВВП, независимо от того, насколько высоко потребители оценивают ценность товара или услуги.
Данный подход имеет смысл только в том случае, если перед вами стоит задача оценить стоимость компаний на фондовом рынке. Цены их акций отражают ожидания относительно совокупной приведенной стоимости чистой выручки в течение некоего периода в будущем. В этом случае Facebook и Twitter действительно производят определенную ценность: в 2015 г. совокупная выручка Facebook составила 5,8 млрд долл., а Twitter – 2,2 млрд долл. Судя по стоимости акций этих компаний, рынок с оптимизмом оценивает их будущее (рыночная стоимость Facebook превысила 350 млрд долл.!).
Однако с точки зрения общества ценность Facebook и Twitter равна ценности, которую получает «командующий» системой, то есть потребитель. Какую ценность получают пользователи? Чтобы измерить ее величину (экономисты называют ее «потребительским излишком»), мы должны определить, какую цену люди готовы заплатить за доступ к платформам, а затем вычесть из полученного значения цену, которую им пришлось бы заплатить (она равна нулю, если у вас имеются смартфон или компьютер с доступом в интернет, Facebook и Twitter предлагают бесплатную регистрацию). Сколько вы готовы заплатить за доступ к Facebook? А к Twitter? Возможно, если эти социальные сети вам не слишком нравятся, вы не пожалеете для них 1 долл. в год. Если же вы не представляете жизни без социальных сетей, вы, вероятно, готовы заплатить и 1000 долл. (или больше). Дело в том, что сумма, которую пользователи будут платить за эти бесплатные сервисы, может варьироваться, но ценность, которую они создают, – это потребительский излишек, дополнительная ценность, которую мы получаем благодаря свободному доступу к ним. В 2015 г. во всем мире насчитывалось 1,6 млрд зарегистрированных пользователей Facebook и 310 млн пользователей Twitter.
Попытаемся дать самую приблизительную оценку. Предположим, что за доступ к Facebook пользователи платили бы в среднем 12 долл. в год, а за доступ к Twitter – 3 долл. Вероятно, в случае перехода этих социальных сетей на платный доступ такая плата была бы абсурдно низкой, но здесь командуем мы.
Ценность, создаваемая программными платформами и сайтами социальных сетей, зависела бы от того, какие суммы люди готовы заплатить за доступ к ним, за вычетом того, что они должны были бы заплатить провайдерам. Facebook и Twitter создают огромную ценность, но способ ее измерения (который экономисты называют ВВП) предусматривает учет только того, что было продано за деньги; поэтому мы определяем ее только как цену, по которой продаются акции этих компаний (табл. 5.1).
Таблица 5.1. Ценность платформ социальных сетей для потребителей
Проблема в том, что при расчетах ВВП бесплатное не учитывается. Многие выгоды доступа к программным платформам проистекают из огромных масштабов, в которых они способны оперировать. Для действующего веб-сайта (при условии, что он имеет разумную пропускную способность с точки зрения подключений) предельные издержки в расчете на дополнительного пользователя (или дополнительную тысячу пользователей) практически равны нулю. Если сайт Rotten Tomatoes, на котором представлены обзоры фильмов и полезная информация о том, как их можно посмотреть, посещает несколько миллионов человек, как мы можем это оценить? Никак. Единственная часть деятельности Rotten Tomatoes, которая «учитывается» при расчете ВВП, – это его рекламные доходы. Информация в сети «хочет» быть не просто libre (свободной), но gratis (бесплатной).
В дискуссиях на эту тему, которые ведутся в самых разных кругах, наряду со специалистами участвуют экономисты (Тайлер Коуэн и Брэд ДеЛонг), технические гуру (Марк Андриссен) и журналисты (Тим Уорстол). Мы начнем с эмпирического наблюдения: измерения различных аспектов экономической деятельности указывают на ее замедление, в некоторых случаях весьма значительное, что означает «стагнацию» (Cowen, 2011). Наблюдаемое снижение темпов роста, возможно, объясняется огромным повышением производительности, которое обусловлено заменой труда программным обеспечением в самых разных секторах сферы услуг и информационных отраслях. Отсюда следует, что стагнация стала (по большей части) реальностью, но это далеко не всегда плохо.
Предлагается и другое объяснение: колоссальный обвал цен на доступные нам в настоящее время услуги и информацию резко увеличил объем и ценность потребительского излишка, которым пользуются почти все. Таким образом, стагнация – просто артефакт используемого нами метода измерения ВВП. Он основывается на перемножении объемов выпуска товаров и услуг на цены. Поэтому, когда цена начинает стремиться к нулю, объем выпуска уже не имеет значения. Жизнь большинства людей становится намного, намного лучше, а проблема связана с тем, как мы измеряем результаты экономической деятельности. С этой точки зрения стагнация иллюзорна. Возможность пользоваться большим количеством полезных вещей бесплатно отлично подходит для потребителей и стимулирует развитие новой экономики. Не потому, что этого хотят работники, а потому, что этого хотят потребители.
Очевидно, что правильными могут быть обе точки зрения: повышение производительности или резкое снижение цен. Обе они соответствуют двум типам подрыва, которых мы можем ожидать. Снижение цен и свободный или требующий небольших затрат доступ к непрерывно расширяющемуся спектру услуг и видов деятельности, как представляется, создают основу для «большого скачка», позволяющего «перепрыгнуть» традиционные стадии развития и обычные институты, которые в прошлом были необходимы для создания и управления бизнесом. В результате будут разрушены банки, суды и политические единицы, пытающиеся регулировать и контролировать хозяйственную деятельность. В странах, испытывающих нехватку финансовых посредников, имеющих плохую правовую систему, в которых отсутствует полноценная инфраструктура, люди получают возможность стать более конкурентоспособными. Подрыв по типу «скачка» называют сальтацией.
Конечно, будут и проблемы. Те, у кого есть доступ к средствам получения дохода, сделают рывок вперед; те, кто останется позади, будут страдать от того, что оказались в числе отсеянных. Каким будет это изменение в целом – к худу или к добру? Возможно, лучшим ответом является твит Марка Андриссена: «Земная стагнация – тест Роршаха для экономиста. Для разных людей она означает разные вещи» (@pmarca от 28 декабря 2014 г.). Давайте вернемся к сальтации и сепарации.
Сальтация: «достоинства» отсталости
Слово «сальтация» редко используется в обычных разговорах. Оно означает скачкообразное перемещение (переход) или (в биологии) эволюционный скачок, приводящий к появлению нового вида. Почему происходит сальтация? Значительная часть наших знаний о развитии, предпринимательстве и функционировании государства и рынков основывается на ряде допущений об институтах и предпосылках роста[83]. Они заключаются в следующем: если страна встает на путь развития, ей никак не обойтись без банков, верховенства закона, судебной системы, в которой искоренена коррупция, денежной системы, систем автомобильного и железнодорожного сообщения, доступа к портам и т. д.
Аналогичной точки зрения – о существовании ряда предпосылок экономического развития и стадий, через которые оно проходит, практически идентичных для всех стран мира, – придерживаются авторы подавляющего большинства научных работ на эту тему. Во многих случаях они следуют за Уолтом Ростоу, предложившим концепцию пяти основных (фактически обязательных) «стадий роста»:
(1) Традиционное общество (иерархическое, стационарное, опирающееся по большей части на сельское хозяйство).
(2) Стадия создания предпосылок (переход к производству, развитие торговой инфраструктуры, инвестирование прибыли в капитал, а не в показное, расточительное потребление элиты).
(3) Взлет (разрушение традиционных форм производства и профессий, переход производства к использованию сравнительных преимуществ, углубление разделения труда).
(4) Движение к зрелости (использование в промышленности технологий высокого уровня, резкое сокращение доли населения, занятого в сельском хозяйстве, профессиональные частный менеджмент и государственная служба).
(5) Массовое потребление (широкое распространение выгод, которые приносят рост и развитие, на первый план выходят проблемы, связанные с неравенством доходов и окружающей средой, так как основные экономические проблемы решены) (Rostow, 1960).
Ростоу рассматривал данный подход как «антикоммунистический», потому что он предполагает развитие без перехода политических систем государств на централизованное планирование. В действительности же это марксистский подход в том смысле, что он является детерминистским и материалистическим; просто, согласно Ростоу, капитализм – это бесконечно устойчивая система.
Одним из самых заметных критиков детерминистско-материалистических воззрений был Александр Гершенкрон. Он писал:
Признаем мы это или нет, но на наши рассуждения по поводу индустриализации экономически отсталых стран огромный отпечаток накладывает важное обобщение, сделанное Марксом, согласно которому история экономически развитых стран указывает пути развития более отсталым странам… Вряд ли у кого-нибудь могут возникнуть сомнения, что в широком смысле подобный вывод имеет право на существование… Однако я бы поостерегся безоговорочно полагаться на справедливость этого вывода, поскольку он верен лишь наполовину… Во многих отношениях отсталая страна именно в силу своей отсталости может фундаментально отличаться от развития более передового общества (Gerschenkron, 1962, p. 6–7; Гершенкрон, 2015, с. 61; курсив мой. – М. М.).
Гершенкрон отнюдь не считает экономическую отсталость «достоинством». Отсутствие или недостаток предпосылок для развития (банков, права, потенциала государства, инфраструктуры) не может быть преимуществом. Но в мире, где существуют Twitter, eBay, Bitcoin и Etherium, эти предпосылки играют куда менее важную роль, чем когда-либо прежде. В наши дни девушка (давайте назовем ее Паризой), живущая где-то далеко-далеко от центров цивилизации, способна выйти в интернет в ближайшем к ее дому кафе, пусть даже это «заведение» представляет собой хижину с жестяной кровлей, а электричество вырабатывается электрогенератором на бензине. Париза может написать код на старом настольном компьютере, оснащенном старым «ламповым» монитором, а затем загрузить его на обычный мобильный телефон. Приложения на этот телефон установить невозможно, но с его помощью в «кафе» девушка может получить доступ к интернету.
В развитых странах мы привыкли к «умным» телефонам (смартфонам), то есть к коммуникационным устройствам с независимыми операционными системами, позволяющими непосредственно запускать мобильные приложения (программное обеспечение, созданное третьей стороной). Обычный мобильный телефон представляет собой гораздо более дешевое и простое устройство (к ним относятся, например, Extravert™ компании LG или Convoy™ компании Samsung). Если Париза захочет купить новый телефон, он обойдется девушке менее чем в 50 долл.; во многих странах бывшие в употреблении и восстановленные телефоны такого типа стоят менее 5 долл. Только подумайте: 5 долл. и вы не только на связи со всем миром, но получаете телефон с экраном, на котором может отображаться программный код, и со встроенной клавиатурой.
Добавьте к телефону с расширенными функциями (такому, как у Паризы) доступ к интернету где-нибудь в городе или хижине по цене 1 долл. в час, и вы получите возможность заняться делом, способным приносить доход. По данным ООН, в настоящее время число людей, имеющих беспроводной доступ к интернету, превысило число тех, кто имеет возможность пользоваться унитазами (United Nations, 2013). Итак, Париза может создавать собственные мобильные приложения и выставлять их на продажу. Как ни парадоксально, но именно возможность написания кода делает телефоны такими ценными: Париза пишет программный код, сохраняет его, а затем выставляет на продажу новое мобильное приложение для смартфонов под управлением операционных систем Android и iOS. Установить его может любой пользователь смартфона, независимо от того, где он находится[84]. Или люди, которые только задумывают новые приложения, могут заключить договор на написание актуального кода с абсолютно незнакомыми заказчиками, о репутации которых им известно только благодаря LinkedIn. Этот договор предусматривает оплату задания в биткоинах через платформу Ethereum. Если вы живете в развитой стране, то можете ничего об этом не знать. Но Париза не только знает об этом, но и постоянно пользуется.
Тирания близости и потребность в функционирующих институтах ушли в прошлое. Пол Винья и Майкл Кейси в своей книге «Эпоха крипотовалют» рассказывают историю молодой женщины Паризы Ахмади из Афганистана (Vigna, Casey, 2015, p. 1–3; Винья, Кейси, 2017, с. 11–14). Она родилась и жила в городе Герате, где закончила школу в числе лучших учеников. Однако Париза не стала учиться дальше (таковы были традиции и институциональные возможности), а была вынуждена остаться со своей семьей, и это мало чем отличалось от жизни в неволе. Девушка не могла ни работать, ни учиться программированию, ни платить за занятия. Однако ей удалось, используя биткойны, сначала освоить программирование, а затем перейти к написанию приложений и созданию видеоматериалов.
Благодаря интернету и фичерфону Париза участвует в глобальной, действительно всемирной конкуренции за право создания видеоматериалов и прикладных программ. Фирмы могут размещать свои предложения на таких веб-сайтах, как Freelancer.com, и за несколько секунд о них узнают десятки миллионов людей. Совсем еще недавно отсутствие в Герате кредитных рынков, школ или адвокатов означало бы, что Паризе придется смириться с судьбой обычной афганской женщины. В наши дни, благодаря сальтации, она смогла преодолеть все эти препятствия. Таланты и инициатива Паризы помогают ей участвовать в глобальной конкуренции.
Сепарация
В главе 2 я упоминал об экономическом подрыве и о попытках работников и отраслей «саботировать» механизм перемен. Но раз за разом мы убеждаемся: экономические революции можно только отсрочить, но нельзя остановить.
Революция посредничества/совместного использования будет иметь несколько важных последствий:
(1) сокращение количества материальных вещей в форме потребительских товаров длительного пользования, которые производятся на фабриках и заводах рабочими;
(2) снижение стоимости доступа к самым разным вещам и уменьшение потребностей в хранении;
(3) неоднозначные, но вызывающие беспокойство последствия для реальной заработной платы; весьма значительные изменения как с точки зрения направления динамики, так и отклонений в реальной заработной плате.
В обычной жизни нас в первую очередь интересует размер денежного вознаграждения за труд, которое экономисты называют номинальной заработной платой, то есть количество денег, которое нам полагается. Мы знаем, что цены на продукты, которые мы покупаем, оказывают влияние на нашу зарплату, но в первую очередь мы думаем о том, сколько нам платят.
Однако экономисты смотрят на совокупные эффекты изменений цен как на предиктор великих перемен в экономической истории. Мы вступаем в период, когда подобные прогнозы делать особенно сложно, при этом у большинства людей усиливается чувство тревоги за будущее. Причина в том, что сокращение промышленного производства неизбежно приведет к снижению номинальной заработной платы. На это указывает ряд фактов. Например, в США быстро меняется количество рабочих мест в обрабатывающей промышленности. Если в 1970 г. относительный размер этого сектора, выраженный как доля занятых в обрабатывающей промышленности в общей численности рабочей силы, составлял один рабочий из четырех, то в 2012 г. – приблизительно один рабочий из десяти (рис. 5.1).
Рис. 5.1. Численность занятых в обрабатывающей промышленности как доля в общей численности рабочей силы в США
Примечание. Ряд данных прекращается в 2012 г.
Конечно, снижение занятости в одном из секторов может положительно отразиться на динамике экономики в целом. Если эти рабочие места устарели (вспомним изготовителей извозчичьих кнутов!) или в том случае, когда сокращение занятости произошло в результате повышения производительности, переход рабочей силы к более полезной с точки зрения общества занятости является несомненным благом. Люди, лишившиеся работы, смотрят на это иначе, но общество получает значительную выгоду. На рис. 5.2 представлены данные о количестве рабочих мест и стоимости произведенной продукции в обрабатывающей промышленности США за почти шесть десятилетий.
Мы видим, что количество рабочих мест в обрабатывающей промышленности США резко сократилось, но объем выпуска в стоимостном выражении продолжал расти. Если учесть снижение цен на многие товары (компьютеры, телевизоры и, в некоторых случаях с поправкой на качество, автомобили), устойчивое повышение стоимостного объема выпуска обрабатывающей промышленности представляется весьма примечательным.
Рис. 5.2. Объем производства в обрабатывающей промышленности США и занятость в этом секторе в 1947–2016 гг.
Обратите внимание на рис. 5.3, он иллюстрирует первопричину второго подрывного эффекта – сепарации. Поскольку производство в широком масштабе сокращается, создается гораздо больше «производства» стоимости. Взять хотя бы планшеты iPad, которые «производятся» за пределами США. Рассмотрим представленную круговую диаграмму добавленной стоимости аппаратных и программных компонентов iPad.
Рис. 5.3. Распределение «производства» розничной стоимости iPad по странам
Если стоимость планшета iPad составляет 600 долл., то более половины (360 долл.) создаваемой им новой ценности остается в США и используется для оплаты труда конструкторов, платежей держателям патентов, а также поступает корпорации Apple, которая продает лицензии на право использования марки. Другие страны получают средства на оплату различных компонентов планшета и его сборку, но выполнение этих работ обходится не очень дорого.
Продажи планшетов iPad приносят большие деньги небольшому количеству (в основном и без того богатых) людей в США. Неплохо заработали на этих продажах и акционеры корпорации Apple. В то же время на США пришлась лишь малая часть работ по изготовлению этих устройств. Положение, когда благосостояние небольшого количества очень богатых людей возрастает, и одновременно существует большое количество людей, занятых низкооплачиваемым трудом, предполагает сепарацию: постоянное усиление неравенства в распределении богатства и дохода.
Однако сепарация не обязательно является неуправляемой. Ее последствия могут быть не только отрицательными. Действительно, во многих странах мира – особенно в США в 1947–1983 гг. – имело место более справедливое, более широкое распределение богатства между различными группами населения. Возможно, это уже дело прошлого, тем более что и само это более широкое распределение было необычным явлением. Вторая мировая война привела к огромным разрушениям капитала во многих развитых странах мира, следствием чего стало временное (по историческим меркам) завышение цены американского труда.
Возможно, мир просто вернулся к «нормальному» распределению доходов, одной из черт которого является устойчивое постоянное неравенство. Особенность же экономики посредничества/совместного использования заключается в очень сильном падении цен, которое для многих из нас будет иметь довольно значительный положительный эффект. Если принять во внимание ценность – потребительский излишек[85], создаваемую посредством самых разных видов деятельности, которая достается владельцам смартфонов, в сущности, бесплатно, то снижение номинальной заработной платы вызывает меньшие опасения.
Принимая во внимание такие факторы, как (а) снижение потребности в больших домах, гаражах, гардеробах, платных автостоянках, пространствах на кухне и в других местах хранения, (б) возможность очень недорогой аренды различных вещей в случаях, если плотность трансакций «толкает» вниз цены на аренду, (в) бесплатный доступ к возможностям развлечения в социальных сетях, можно сделать вывод, что двухдневная рабочая неделя Кейнса уже не за горами. Кратковременной исторической аномалией, возникшей на начальной стадии промышленной революции, была и странная одержимость Маркса людьми, определяющими себя через рабочие места.
В прошлом (и, возможно, с наступлением экономики посредничества/совместного использования) идентичности, личности индивидов формировалась (и будут формироваться) вокруг групп людей, с которыми они «находились на связи». До начала промышленной революции такими группами могли быть семья, деревня или район (область). В наши дни смысловые значимые сообщества могут формироваться из людей, с которыми мы поддерживаем связи в интернете. Источниками статуса, идентичности и удовлетворения становятся связи с людьми, которые физически находятся очень далеко, но очень «близки» к вам по своим интересам и увлечениям.
Признаки грядущих изменений видны все отчетливее. Такие «игры», как World of Warcraft, Entropia, League of Legends или Runescape, давно превратились в сообщества со своими собственными племенами, альянсами и длительными взаимоотношениями. Я могу работать в ресторане быстрого питания, жить в цокольном этаже дома, который принадлежит моей маме, но в интернете я ношу «Шлем испытаний», а мой камень – «Символ Сарадомина». Новички болтают друг с другом в чатах, когда перед ними возникает мой крутой аватар, пользующийся всеобщим уважением. Это фальшивое уважение? Конечно, но не более фальшивое, чем уважение, которым пользуются победители «Последнего героя», счастливцы, выигравшие в лотерею свои «мак-особняки» (жилой дом огромных размеров, резко выделяющийся на фоне соседских), или несовершеннолетние знаменитости, добившиеся известности в той или иной области развлечений. Дело в том, что в данном случае речь идет об идентичности.
На это вы можете возразить: чем в игрушки играть, лучше было бы подумать над тем, как сохранить рабочие места в обрабатывающей промышленности или по крайней мере обеспечить их доступность. Я отвечаю вам песней Джеймса Тейлора «Фабричная работа». В ней есть такие слова:
Фабричная работа не легка и не сложна,
Фабричная работа смертельно скучна.
Мечта, освети мое утро,
И останься до перерыва.
Когда придет время обеда,
Я вспомню тебя, мечта.
Но со мной остается только машина –
Все утро, весь день и всю остальную жизнь.
На американском Юге фабричных рабочих называли «ватноголовыми». Очень часто они умирали молодыми от биссиноза, который вызывало систематическое вдыхание хлопковой пыли (Christensen, 2010, p. 70). Если хотите, можете называть это «хорошей работой», но возможность носить «Шлем испытаний» и победа над Вераком-отступником приносят людям гораздо больше радости и веселья.
Предположим, вы искренне хотели бы навсегда остаться в XX в. с его высокой заработной платой для работников промышленности. А почему охотники и собиратели перебрались в города? И то и другое не вопросы выбора, а следствие фундаментального изменения в экономических условиях. В случае, если цены упадут достаточно низко, возможно, жизнеспособной идентичностью будет создание аккаунта «Танка-разведчика», чтобы нанести удар по надменным «Чистокровкам», бросившим вам вызов. (Для вас это не имеет смысла до тех пор, пока вы не окажетесь в интернет-сообществе многопользовательской ролевой игры Runescape. В том-то и дело: в мире, где каждый способен создать собственное сообщество, имеется множество возможностей для эксклюзивности и статуса.)
Гибкость – одно из важнейших свойств нашего разума; мы способны адаптироваться к престижным товарам и определениям статуса практически любого выбранного нами сообщества. Люди в возрасте в основном интересуются вещами: автомобилями, жилыми домами, украшениями. Молодым людям (это видно по их страницам в Facebook, если молодежь еще остается в этой социальной сети) более всего интересен новый опыт. Они не желают годами копить деньги для приобретения «мак-особняка» площадью 400 квадратных метров, а отправляются на Мадагаскар или прыгают с парашютом, а затем выкладывают фотоотчеты о своих приключениях в Instagram. В результате в США резко снизилось количество молодых людей, которые получают водительские права, хотя еще в 1983 г. более 90 % юношей и девушек хотели научиться управлять автомобилем. В наши дни этот показатель снизился до 75 % и продолжает падать[86].
Впрочем, даже если люди могут делать то, что они делали за тысячи лет до промышленной революции, создавая собственные идентичности на основе, отличной от «рабочих мест», возникает другая проблема. Известно, что наша возможность получать доходы, пенсионные пособия и пользоваться медицинским обслуживанием в значительной степени связана с тем, имеем мы работу или нет. Как разорвать эту связь? Способны ли мы, как часто приходится слышать, перейти к гиг-экономике?