За ужином отец, естественно, опять завел разговор:
– Мне они сразу не понравились, и я тебе об этом сказал. И он, и мать его. Но ты же уцепилась непонятно почему.
– Ну почему же непонятно. Я влюбилась, – попыталась защититься Слава.
– Так поняла же, что промахнулась! Разве нет? Ну и что теперь рыдать?
– Миша, никто не рыдает, – вступилась за Славу мама. – Парень он совсем даже не плохой, не нужно так рубить сплеча. Подвластен влиянию, да. И мягкотелый немного. Ну уж как вышло. Славочка, и что же теперь? То есть ты его возвращать не собираешься?
– Лара, к чему эти предположения? Не вздумай! Еще не хватало. Ты перед ним ни в чем не виновата!
– Миш, ну ты-то почем знаешь?!
Родители посмотрели друг на друга, потом, вопросительно, на дочь.
– Нет, – твердо сказала Слава. – Не изменяла, не замечена, морально устойчива!
Родители вздохнули с облегчением.
– Вот, правда, сейчас мне понравился один немецкий партнер. Очень достойный гражданин, у него свой бизнес в Германии.
– Выходит, богатый? – недоверчиво спросил отец.
– Пап, там все непросто. Но он обеспеченный человек и зовет меня замуж.
– И давно? – Отец подозрительно посмотрел на Славу.
– Ой, да нет же. Вот, сегодня получила от него письмо. Зовет к себе, подробно все расписывает, как жить будем.
– Ну-ну, ты давай конкретно: что, кто, зовут как, лет сколько.
– Господи, Миш, это ж уезжать нужно, – запричитала мама. – А мы как же? Может, ну его, этого бюргера?
– Может, и ну его. Ему в следующем году будет пятьдесят лет, живет в Мюнхене, да! Сейчас он женат, но подает на развод. Собственно, поэтому-то и говорю, что про богатство все непросто.
– Ничего, один раз бизнес построил и еще раз все построит. Тут главное – мозги и связи.
– И откуда ты только, Миша, все знаешь! Всю жизнь инженером в КБ работал. Дети? Детям сколько лет? – Мама села на диван рядом с дочерью, взяла Славу за руку.
Слава положила голову маме на плечо.
– Детей никогда не было. Типа, мечтает обзавестись.
– Вот и ты мечтаешь! Значит, уже есть общность интересов. Это нам подходит! – воодушевился отец. – С этим Саввой даже детей родить не смогла. Никуда не годный мужик.
– Миша, о чем ты говоришь? Твои внуки будут говорить по-немецки! Ты этого хочешь?!
– Я хочу, Лара, спокойно доживать старость и быть уверенным, что у моей дочери все в порядке: что есть муж и ребенок и что муж в состоянии о ней позаботиться, а ребенок живет в безопасной стране. Что, разве это плохо?
– Так-то так, – вздохнула Лариса Сергеевна.
Как поняла Слава, родители против не были. Про развод и говорить нечего, Татьяна Львовна им за эти годы столько крови попортила… Значит, и к Майеру они готовы ее отпустить.
А вот сама Слава уверена не была. Да, интересный, представительный, интеллектуал. Когда она с Норбертом Майером по Германии ездила, то видела: все тетки от зависти лопались. Но ей самой с ним было непросто. Или привыкнет? Приспособится? В принципе не сложно. Вот только сколько можно приспосабливаться. К Савве приспосабливалась, потом к его мамаше… Только с ними рассталась, опять приспосабливайся! И что за жизнь…
Домой пришла уже около девяти.
Слава открыла дверь своим ключом, и резануло по сердцу. Савва заканчивал работать раньше и всегда ждал ее дома. Это в конце их совместной жизни начались лабораторные опыты, а семь долгих лет Слава просто звонила в дверь. Савва открывал обычно с газетой в руках и, уткнувшись в нее очками, кивал Славе на автопилоте.
– Ты даже не заметишь, если в один из дней приду не я. Пустишь кого угодно.
Слава чмокала мужа в щеку и бежала на кухню, готовить очередную «отраву». Она всегда приходила домой в хорошем настроении, и всегда это замечательное настроение портилось после звонка свекрови. Татьяна Львовна умела вкрадчивым голосом и репликами «по ходу» влить черноту в душу.
Их с Саввой уже давно ничего не объединяло, жили по привычке. И все равно Слава скучала. И особенно остро ощущала пустоту, доставая из сумки ключи от квартиры.
На автоответчике горела красная кнопка – четыре звонка из Германии. Да, конечно, Майер знал, что она поехала за письмом, и теперь ждет от нее ответа. Нужно сформулировать, что ему сказать. А что тут скажешь? Это письмо ей еще раз пять прочесть нужно, чтобы как следует вникнуть, постараться не только уловить суть, не только разместить подробности в голове, но и почувствовать человека.
Что это? Трезвый расчет, немецкая рачительность? Чего больше в этом письме: любви, заботы о Славе или Майер просто думал о своей комфортной жизни? Все эти дни они общались ежедневно по телефону, разговоры длились часами, и это были хорошие разговоры. От них становилось тепло на душе. И вот он принял решение и написал об этом. А что же она? Она не готова что-то решать вот так, с ходу. Она еще не забыла, как только что, буквально минуту назад, тяжело открывалась дверь своим ключом.
Через десять минут раздался еще один звонок.
Слава сразу почувствовала нервозность в голосе Норберта.
– Ты получила мое письмо?
– Да.
– И?
– Спасибо, мне очень приятно.
– И все?
– Ты хочешь, чтобы я дала тебе окончательный ответ?
На другом конце провода повисла пауза. Потом он прокашлялся, чтобы произнести:
– Разве я задавал в письме какие-то вопросы?
Слава растерялась. Разговоры с родителями, тяжелый рабочий день, беготня по метро за письмом… Что это еще за тон? Кроме этого письма, сегодня в жизни у нее произошло много другого и важного. Может, и не очень важного, но ты спроси! Узнай! Может, она сегодня заболела! Или у нее с родителями, не дай бог, что стряслось. Или на работе какие неприятности…
А они как раз были. Целый день шли заказчики, один за другим. Она выписывала документы, обсуждала сроки поставки, в итоге сорвался контракт, который она вела. И как назло, заболела секретарь. Поэтому чай-кофе тоже были на ней, как и мытье чашек, и беготня с подносами.
Хотелось тишины, покоя, даже просто уткнуться в телевизионный ящик, чтобы тупо смотреть сериал. Неважно про что, лишь бы ходили не более двух человек в кадре, в красивых интерьерах, и говорили негромкими голосами.
Она обязательно ответит на его письмо. Только сначала нужно ответить на него самой себе. Зачем гнать паровоз? Она еще не вышла из ситуации, которая сейчас на нее обрушилась. Конечно, Майер не виноват. Но если он ее любит, он же должен понять, отойти в сторону, дать ей опомниться? Слава правда не понимала, чего хочет от нее Майер.
И вдруг она услышала страшный визг. Сначала подумала, что их разъединили и в трубке что-то засвистело, потом поняла, что свистят по-немецки, и только через какое-то время поняла, что это визжит Майер, обвиняя ее в черствости, жестокости и скудоумии.
– Норберт… – Слава пыталась вставить слово, отодвигала трубку от уха, чтобы не оглохнуть, периодически удивленно глядя на нее. Ей это кажется или действительно этот педант умеет так истошно кричать? – Норберт… Послушай меня…
– Я писал тебе это письмо всю ночь! Когда я закончил, у нас в офисе отключили отопление, и я даже не заметил, что уже три часа сижу в ледяной комнате. Я мог простыть, я мог подхватить воспаление легких! «Спасибо»! Что такое «спасибо»? Я думал, мы будем с тобой это письмо обсуждать неделю или даже больше. Там можно обсуждать каждую строчку! Каждый оборот, так выверена каждая фраза. «Спасибо»! У тебя нет сердца, я в тебе ошибся! Правильно сделал твой муж, что тебя бросил. Ты не заслуживаешь другого!
Удивительное дело, но Слава страшно испугалась. Не обиделась, не разозлилась, а испугалась, что действительно оскорбила человека, и вот сейчас с ним случится припадок.
– Прости меня, Норберт, я не хотела. Наверное, я сказала что-то не то, но это потому, что я устала. Понимаешь, сегодня у нас был сложный день. Ты написал прекрасное письмо… – Слава лихорадочно подбирала в голове немецкие слова, которые разом в голове перепутались. – Да я и слов-то таких раньше не знала. Ну конечно же, никто и никогда не писал мне таких писем.
Неожиданно Майер затих, потом Слава услышала тихие всхлипы.
– Я так одинок, мне так тяжело и больно! Я подумал, что наконец нашел человека, перед которым могу раскрыться, которому могу дать все: мои знания, мой опыт… Все, что у меня есть! И ты сумеешь оценить. Я мечтал, что возьму тебя за руку и покажу тебе весь мир. Ты же нигде не была, ничего не видела, вечно на всем экономила. Я просыпаюсь среди ночи и плачу оттого, как мне тебя жалко, и еще оттого, что столько времени прожито зря, столько времени потеряно. Почему мы так поздно с тобою встретились?
Переход был настолько резким, что Слава не сразу пришла в себя. Сначала эти вопли, как ушат холодной воды, от которых ее сковал страх, скорее даже ужас. Он не просто кричал, она почувствовала угрозу. А потом – эти тихие всхлипы, которые она восприняла как избавление, испытывая безумную жалость к этому уже немолодому и очень одинокому человеку.
Норберт прав, она черствая. Она не привыкла жить чувствами. Работа-дом-работа. На работе – план, дома – Савва. Всем должна, все бегом. А есть люди, которые живут по-другому. Радуются шуму ветра и распустившимся крокусам, встречают рассвет и живут, взявшись за руку с любимым человеком. Вот это ей пытался донести Майер! А она что? Даже этого понять не смогла. Ей же сейчас предлагают другой сценарий. Непривычный, из совсем другого спектакля. Она всегда играла драму или фарс, а Майер предложил оперу. Причем не Вагнера и даже не Верди. Генделя! Легкую, воздушную, красивую и витиеватую. Но чтобы принять участие в этом спектакле, Славе для начала надо научиться хотя бы петь. Видимо, Майер почувствовал у нее природный слух. Ну что ж. Она научится, она не подведет.
Но вот эта страшная истерика – что это? Случайность? Или особенность Майера? Слава с таким бурным эмоциональным взрывом столкнулась впервые в жизни. Родители умели договариваться мирно, никогда у них в доме не били тарелки, никто не дрался и не гонялся друг за другом. Савва и вообще был слегка апатичным. Иногда Славе даже хотелось, чтобы он прикрикнул, стукнул кулаком по столу. Ну вот, хотелось ей. Так на, получай. Получила? Испугалась? Не то слово.