Разговор, как всегда в больницах, зашел о болезнях. Я рассказал о себе, испытывая стыд: мои мелкие проблемы со здоровьем не шли ни в какое сравнение с травмами остальных. Когда дошла очередь до Валентина, я ожидал услышать историю о запущенном сахарном диабете, ведь травма была типичной. Но этой болезни у него не оказалось. Валентин был курильщиком.
Конечно, я знал о том, что курение плохо влияет на сосуды, но одно дело слышать о далеких от меня осложнениях, и совсем другое – воочию лицезреть то, что осталось от когда-то здоровых конечностей. Сам будучи заядлым курильщиком, я не желал верить своим ушам, но правда была беспощадна – курение год за годом отбирало у Валентина ноги. Сначала из-за нарушения циркуляции крови холодели ступни, затем стали отмирать здоровые ткани, и развился некроз. Валентин никогда не связывал симптомы со своей привычкой, пока, наконец, не стало слишком поздно. Признаюсь честно, рассказ меня настолько потряс, что я вышел на улицу и выкурил три сигареты подряд.
На следующее утро я выписался и вышел из больницы с абсолютной уверенностью, что не закурю больше никогда. Помню, как светило яркое весеннее солнце, стояла прекрасная погода. Я шагал и, глядя на свои ноги, благодарил Бога за то, что они у меня были. Я гнал от себя виденное и слышанное в больничной палате и в самом грубом, эгоистичном порыве использовал свои здоровые ступни, восторгаясь тем, что был способен это делать. Я едва сдерживался, чтобы не побежать, так было велико осознание того, что я молод, здоров, и что у меня есть ноги. О, как же я любил в тот момент свои ноги!
И все же, как же я любил сигареты!
Разговор с монахом
Монах сидел в позе лотоса много недель подряд. Я видел его каждое утро, когда шел на завтрак, я смотрел на него, когда возвращался с прогулки по мангровым джунглям, я лицезрел его несгибаемую спину, когда лучи закатного солнца касались его одежд. Мне очень хотелось подойти к нему, но его закрытые глаза всегда останавливали меня. Но однажды я шел мимо и увидел, что они были открыты. Тогда я подошел к нему и спросил:
– Зачем ты сидишь здесь?
Он посмотрел на меня, и в его глазах заплясали чертики.
– А зачем ты сидишь здесь? – спросил он в ответ.
– Я пришел к тебе, – сказал я.
– И я пришел ко мне, – его глаза улыбались.
– Но тебе это не нужно! Ты всегда есть в себе.
– Не всегда. Чтобы быть в себе, нужна тишина.
– Но здесь шумно! Вокруг бродят туристы и слышны звуки машин, здесь вовсе не тихо.
– Что-что? – переспросил он, словно дразня меня. Он был шутником, этот монах.
– Зачем тебе нужно прийти к себе?
– Чтобы узнать себя.
– Для чего?
– Тот, кто узнал свою природу, может ее обуздать.
– В чем заключается это умение?
– В том, чтобы сломить свое тело, свой дух.
– Что ты для этого делаешь?
– Я бью тело, чтобы оно перестало болеть, и вытряхиваю мысли, как грязь из ковра, чтобы они перестали плохо пахнуть.
– Но для чего?
– Чтобы стать всем.
– Что такое – стать всем?
– Стать всем – это почувствовать боль дерева, которое рубят, это удариться волной о скалы и разбиться вдребезги на сотни тысяч слез, это бежать от кота и прятаться в нору, трясясь от страха, это подойти и спросить у монаха, зачем он здесь сидит.
– Стать всем, чтобы понимать каждого? Мне это знакомо, это называется эмпатия.
– Называй это как тебе хочется.
– Но когда ты станешь всем, кто же станет тобой?
– Не будет меня. И не будет никого, кто мог бы стать мной.
– Но ты не можешь сделать вид, что тебя нет! Вот же ты – сидишь здесь и смеешься надо мной! Как можно стать никем, если родился кем-то? Та же мышь – это мышь, а не камень. Мы даем имена каждому созданию и веществу на этой планете. И у тебя наверняка есть имя, которое тебе было дано от рождения. Как тебя зовут?
– Если я скажу тебе свое имя, ты произнесешь его, но я не откликнусь. Так зачем тебе мое имя?
– Скажи, почему только человек всегда хочет убежать от себя? Ведь река не стремится потерять свою синеву, а кроны деревьев не приглушают собственный шум. Что такого плохого в тебе, что возникло у тебя такое желание?
– Ничего плохого, но и ничего хорошего. И я не ухожу от себя, я познаю себя, чтобы уйти.
– Что ты сделаешь, когда это случится?
– Я распрощаюсь с собой.
– Я не понимаю…
– Я освобождаю себя изнутри. Как старый подвал. У тебя есть подвал? Давно ты наводил там порядок?
– Но что же останется в тебе, когда ты приберешься в своем подвале?
– Останется мудрость.
– В чем она заключается?
– В том, что тебе не нужно больше задавать вопросы.
– Как это возможно? Мы не можем все знать, есть вещи, о которых нужно спрашивать!
– Таких вещей нет. Мы знаем всё, только забыли об этом.
– Ты говоришь, что мы знаем всё, но знаешь ли ты, сколько денег должен мне мой сосед? Ты знаешь, когда умрет вон та женщина? Ты знаешь, когда люди перестанут голодать?
– Мне это не нужно.
– Тебе не нужно думать о других? Ты занят мыслями только о себе! – вскипел я.
– Я думаю о других. Каждый день я занят тем, что думаю о других.
– Но от этого им нет никакой пользы. Твои мысли остаются в твоей голове. Лишь действия имеют ценность! Ты мог бы стать великим ученым и создавать вакцины от страшных болезней.
– Зачем?
– Чтобы спасти человечество.
– Но многие болезни уже излечимы. Разве это спасло человечество? Разве люди умирают только лишь от болезней, от которых нет лекарств? А как же войны – разве от них возможно придумать лекарство?
– Да, но чтобы не было войн, заключается перемирие, а чтобы люди не убивали друг друга, придуман закон!
– Ты не убиваешь другого, потому что есть закон?
– Конечно же нет! Я не убиваю, потому что не считаю себя вправе лезть в чужую жизнь, отнимая ее.
– Я тоже.
– Не понимаю.
– Я тоже считаю себя не вправе лезть в чужую жизнь, и поэтому я здесь.
– Но что ты сделал на этой земле, в чем твоя польза?
– Возможно, я ничего не сделал для других, но я делаю всё – для себя. И если каждый сделает то же самое, в людях не останется страха.
– Такого не бывает. Страх был, есть и будет всегда. Человек должен жить в страхе, он должен испытывать боль.
– Потому что ты так привык?
– Потому что есть страшные вещи, которые рождают этот страх.
– Например?
– Например, смерть близкого.
– Но это ты выбираешь – страдать от нее или нет. Я же признаю право каждого на смерть.
– Что это значит?
– Это значит, что если к кому-то из нас придет смерть, то другой не будет страдать. Ведь тогда тому, кто должен уйти, станет нестерпимо больно от того, что он причиняет страдание другому. Право на смерть – это первое право человека.
– По-видимому, ты ничего не знаешь о любви! – разозлился я.
– Я знаю о любви. Любовь – это отрава.
– Почему ты так говоришь?
– Она становится частью тебя, встраивается в твою кровь и если потом отнять ее, ты уже не сможешь без нее обходиться.
– Но ведь если отнять у человека воду, ему тоже станет плохо, и он умрет. Есть вещи, без которых человек не может жить!
– Без воды не может жить тело. А без любви – душа. Но если приучить ее обходиться без любви, то страдание не постучится в твою дверь.
– А, я понял, чем ты здесь занимаешься! Ты просто трус, который боится ощущать эмоции и чувства. Твое сердце – это высохший плод!
– Я не хочу испытывать страдания. Разве это преступление?
– Ты хочешь освободиться и сидеть здесь вечно в блаженном покое, но ведь страдания закаляют человеческую душу, их невозможно избежать! Земля не может питаться только витаминами, ей необходимы и удобрения! Погоди, ты не хочешь испытывать страх, не хочешь испытывать страдания, не хочешь испытывать любовь…. Что же тогда тебе остается?
– Всё. Мне остаётся всё, – ответил монах и закрыл глаза, побуждая меня покинуть его.
И я ушел. Он был шутником, этот монах.
Упрощай!
Упрощай! Всегда и везде упрощай, мой друг. Ведь сложность любая соткана из страхов, соблазнов и обманов. Раскопай это месиво и увидишь, что внизу стоит все тот же простой глиняный кувшин. И поймешь, что просто хотел ты пить.
Когда видишь ты того, кто прячет душу свою от смрада человеческого, что окружает нас повсюду, и желание быть чистым объясняет просто: «Я не хочу впускать в себя грязь», – тогда ты должен спросить его: «Отчего ты так избегаешь этого? Не переполнена ли твоя собственная лужа? Не боишься ли ты захлебнуться?» Спрашивай. И упрощай.
Не вздумай влюбиться в чужую добродетель. Распознав, ты видишь ее как в зеркале, но она твоя, а не чужая. Что породило ту, чужую, ты знать не можешь. И в том, кто в сдержанности своей не беспокоит тебя вопросами и не говорит лишнего, не разглядывай скромность и не рукоплещи ей. То, может быть, самонадеянность и превосходство, а не желание сгодиться каждому. Упрощай.
Солдат уходит на войну и, возвратившись, похваляется, сколько голов ему удалось срубить и сколько жизней отнять у врага. Но по чужому велению стал один врагом другому. А до того каждый из них был человеком, а не убийцей. Биться за чужую ненависть – удел остервенелых. Только глупые собаки бросаются без команды, но по команде – глупейшие. Упрощай.
Легко погрязнуть в междоусобных склоках, когда правители сошлись в схватке не на честь, а на громкость. Оглохнешь ты от звука рвущихся снарядов и ослепнешь от пепла, пытаясь разобраться, из-за чего сыр-бор. И их погоны и медали пусть не застят твои глаза: за ними всё те же двое школьников, подравшихся из-за сладкой булки. Упрощай.
Когда приходишь ты на стройку, ты не разглядываешь каждый гвоздь и каждую доску. Ты смотришь в целом и знаешь, что стоит за этим нагромождением. «Здесь будет дом», – говоришь ты. И в этом кроется упрощение – суть любого происшествия, любого сосуществования. Не гляди на детали, срывай их и бросай прочь, гляди глубже, на дно, что там виднеется? Под сотней юбок – все те же ноги, под горой мускулов – все то же сердце.