Я спросил одного еврея: «Как мне продать эту воду? Она в такой же бутылке, как и сотни других. Я мог бы сказать, что она вкуснее и полезнее другой воды, но это будет ложью, ведь она – не лучше и не хуже остальной воды. Я сломал голову, обдумывая ее особенности и отличия. Этой воде нужна цена и нужна этикетка. Скажи, какие слова мне написать на ней?» «Ты хочешь пить», – ответил он.
Упрощай, мой друг. Всегда упрощай.
Фотография
Фотография висела на стене длинного коридора, где в двух маленьких, по-английски плохо отапливаемых, квартирах жила я и старик, имя которого я не знала. Я въехала в этот дом недавно и еще не успела познакомиться со своим соседом. Мы пересекались несколько раз, но впечатление, которое я успела сложить о нем, сводилось к тому, что мой пожилой сосед обладал громким голосом и трезвым никогда не бывал.
У него было большое красное лицо, и он хранил в коридоре батарею пустых бутылок, вдоль которых я проходила каждое утро, когда покидала дом, и вечером, когда возвращалась. Судя по этикеткам и форме, сосед мой не пил ничего, кроме вина, отдавая предпочтение бутылкам с отвинчиваемой крышкой, из чего можно было сделать вывод, что мужчина был либо человеком нетерпеливым, либо не имел дома штопора. Но, видя его любовь к виноградному напитку, вторая догадка могла быть смело отметена.
Этим днем, вернувшись с собеседования по поводу новой работы, я вбежала в коридор, скрываясь от проливного дождя, который тарабанил снаружи, и отряхнулась, словно мокрая собака. Зонт оказался бесполезным: кроме дождя на улице бушевал северный ветер, и из-за него я промокла насквозь. В ботинках моих хлюпало, и я, продрогшая и раздраженная, спешила к себе в квартиру, чтобы переодеться в теплые, пушистые тапочки и сухую одежду. Я поставила зонт в угол, чтобы вода с него стекла на коричневый и жесткий, как прошлогодняя солома, ковер, и услышала, как в двери квартиры моего соседа защелкали замки. Я ускорила шаг, но было поздно – дверь распахнулась, и он, по-видимому, услышав, что я возвратилась, поймал меня на полпути в спасительную обитель моей квартиры.
Пожилой мужчина оглядел меня и присвистнул. Я думала, что он, как все англичане, пройдется по дождю и местной погоде и поймет, что мне было пора – действительно пора – бежать греться, принимать душ и вытираться насухо, ведь вода с меня лилась, стекая в лужу у моих ног, а остатки её – в ботинки. Но мой сосед был настроен на беседу и, судя по его позе (а стоял он, перегородив мне путь), она не обещала быстро окончиться.
– Я любил только одного человека в своей жизни, – сказал он и выразительно посмотрел на меня. «О, нет, – подумала я, – только не это! Если он сейчас начнет вспоминать свою молодость, на это уйдут часы!» А я уже начинала дрожать от холода, ведь в коридоре не было даже батареи. Но я была вежлива и потому просто кивнула.
–…и этот человек – не моя жена, – произнес он, глядя куда-то за мою спину.
Хорошо, хорошо, у тебя была любовница, а, может, и все три, потому что жена твоя была холодной, черствой женщиной, с укоризненной морщиной между бровей, и ты чувствовал угрызения совести только когда к вам приходили гости. Ведь тогда твоя благоверная хлопала тебя по полному плечу и заявляла во всеуслышание, какой хороший и послушный у нее муженек. Слыхала я такие истории, и, ей Богу, не было у меня желания слушать еще одну.
–…и этот человек – не женщина, – завершил он и уставился на меня.
Ого, это что-то новенькое! Я мигом забыла о своих промокших ботинках и стала слушать.
– Да. Я любил мужчину, – произнес он с грустью, уловив мой всколыхнувшийся интерес. – Я любил его так, как не любил больше никого: ни свою мать, ни жену, ни своих детей. Это была любовь, которая случается однажды, чтобы больше не повториться. Посмотри на фотографию за твоей спиной.
Я оглянулась. На стене висел черно-белый выцветший фотоснимок выпускного класса колледжа, сделанный много десятилетий назад. На фоне темного каменного здания в несколько рядов стояли молодые ребята в строгой форме.
– Он здесь, среди них. Я смотрю на него и не вижу больше никого. Так было всегда. Все годы, пока мы учились в одном классе, пока мы были рядом…
– А он… Он знал о вашей любви? – спросила я, гадая, какое из этих молодых, по подростковому неуверенных лиц было тем самым.
– Конечно, он знал. Он и сам любил меня. Не знаю, насколько сильно. Наверное, меньше, чем я. Но когда ты любишь, это становится не столь важным. Главное, что ты можешь видеть его, слышать голос, от которого у тебя по спине бегают мурашки, слышать смех и радоваться оттого, что тот, кого ты любишь, – счастлив. Но я не сразу признался ему. И не сразу осознал, что происходит. Я сам был озадачен, когда понял, что движет моим интересом. Что я хотел не просто дружбы, а чего-то большего.
Мне ни с кем не было так интересно, как с ним. Другие мальчишки могли часами болтать о своем лабрадоре или любимой футбольной команде, но это было невероятно скучно! Я не мог вынести и десяти минут. Но только не с ним. Когда мы оставались вдвоем, мне казалось, что начинается самая захватывающая в мире сказка. Все вокруг менялось: становилось волшебным, таинственным, значимым. Стены вокруг становились темнее и толще, и наш шепот, когда мы работали в библиотеке, звучал так, словно мы были двумя исследователями, которым предстояло отправиться в далекое путешествие. Сидя рядом с ним, я мечтал, чтобы время текло медленнее. Это была пытка. Но я не страдал, а наслаждался каждой минутой… Я узнавал его все ближе и лучше. И с каждым новым днем я все больше понимал, как он был прекрасен. Он был совершенством.
– И как вы открылись ему?
– Это случилось примерно за год до выпускного, когда я больше не мог выносить эту муку. Я боялся, что мы окончим колледж, разъедемся в разные стороны, и я больше никогда его не увижу. И так и не скажу ему о том, что чувствовал. И я решился. Стоял вечер. Я шел к нему, моля о том, чтобы в комнате он был один. Будь иначе, и я, наверное, ушел бы и больше не решился. Но он был один. Когда я постучался и вошел, то увидел, что он сидел за столом, заваленным книгами, и что-то писал. Он обернулся и улыбнулся мне. Улыбкой, от которой у меня все внутри перевернулось. Это не было товарищеским приветствием, я знал это точно. В этой улыбке я прочел всё – свою любовь к нему, а его – ко мне. Он поднялся, и мне не пришлось ничего говорить.
Я не гей, и никогда им не был. В последующей жизни я больше никогда не был и не хотел быть с мужчиной. А в те годы я делал это с тем, кого любил. Будь он женщиной, все было бы также. Но он ею не был… Наше счастье продлилось чуть больше года, и не было в моей жизни дней счастливее…
– Вы больше не виделись? – негромко спросила я.
– После выпуска он улетел с родителями в Америку. А я остался здесь, в Англии. Я думал, что все это было лишь наваждением, которое исчезнет, как только кончится колледж. Я ошибался. Стало только хуже. Когда он покинул меня, весь мир вокруг погас. Меня ничего больше не интересовало, я стал равнодушным ко всему человеком с разбитым вдребезги сердцем. Прошли годы, прежде чем я смог… – он замолчал, не в силах справиться с эмоциями.
– Забыть его? – помогла я.
– Забыть? – он посмотрел на меня и горько усмехнулся.
Потом он подошел к фотографии и стал смотреть на нее. Я видела, что он плачет, да он и не скрывал своих слез. По его красному лицу текли прозрачные, пьяные капли и падали вниз, на ковер, сотканный из прошлогодней соломы. Потом он повернул голову к выходу и непривычно тихо произнес:
– Дождит…
Я проследила за его взглядом. Дождь все еще шел. Он стал слабее, но все равно мы могли различить его шум и влажный запах. Мой сосед глядел наружу, за стекло двери, похожей на больничную, выкрашенную кисточкой, как в далеких пятидесятых. Свет, что шёл с улицы, был весь какой-то белесый, холодный, совсем не уютный. Я вновь вспомнила о своей промокшей обуви и сказала:
– Да, дождит…
Он кивнул и вошел в свою квартиру, закрыв дверь, забирая с собой скудное тепло дома, в котором не заканчивается вино. Я тоже пошла и бросила напоследок взгляд на фотографию, где лица мальчишек, снятых много-много лет назад, мерцали в сумраке коридора, словно лунные монетки, выставленные в три ряда. Где-то среди них было одно, особенное лицо. Но я не смогла бы найти его. Для меня все они были одинаковы.
Пауза
– Умеете ли вы держать паузу? – такой вопрос задал мужчина во фраке, стоящий у камина с трубкой в руках. Вокруг раздались смешки. Великосветская парижская публика обожала Рассказчика (так она его прозвала) и не могла дождаться десерта, ведь после него все собирались в малом каминном зале, где можно было услышать его новую историю. А он наслаждался безоговорочной любовью этих, избалованных жизнью, маркизов и герцогинь, баронов и принцесс. Именно из-за их преданности он и совершал свои путешествия, чтобы по приезду порадовать французский свет удивительными рассказами. Дамы и кавалеры устраивались вокруг камина. Мужчины доставали сигары, а женщины расправляли свои платья, усаживаясь поудобнее в глубокие кресла.
Итак, Рассказчик задал свой, не относящийся ни к кому лично, вопрос:
– Умеете ли вы держать паузу? Полагаю, никто из вас не умеет держать паузу так, как умел один тулузский актер по имени Лотер. Я расскажу вам о том, как одна такая пауза изменила всю его жизнь.
Это была премьера «Гамлета», где Лотер играл одну из центральных ролей, роль Полония. Лотер был удивительным актером, впрочем, он все еще играет. Он вживался в роль так, как никто другой. Зрители забывали обо всем, когда он был на сцене. Если он играл сапожника, то вы, сидя в пятнадцатом ряду, слышали запах ваксы. Если он изображал обольстителя, то дамы расстегивали верхнюю пуговку корсета, до того он волновал их сердца. Это был актер до мозга костей. Во время его представлений в зале стояла гробовая тишина, не раздавалось ни звука, настолько все были зачарованы актерской игрой. Так было до поры до времени.