Как я уже сказал, в тот день давали премьеру. Зал был битком, яблоку негде упасть. На галерке, а мы, французы, называем ее «раек», было и того плотнее. Публика победнее набилась по два человека на место, одни стояли, другие висели на бортике, угрожая свалиться в любую минуту. Все с нетерпением ожидали появления Лотера (а когда он выходил на сцену в первый раз, то публика обычно встречала его аплодисментами). Так было и на этот раз. Он вышел на сцену, и сотни рук взвились, наполняя зал громкими овациями.
Я мог бы сказать, что это был обычный спектакль. Да, премьерный, но мало ли таких в жизни актера! Таким он был бы и в этот раз, если бы в тот вечер в зале не присутствовал один особенный человек. Этим вечером там сидел главный режиссер Французского театра, господин Моджер, который был премного наслышан о таланте Лотера. И как раз сегодня он явился, чтобы лично в этом убедиться. Как любой режиссер, господин Моджер предпочитал быть в тени, но его столь высокая и уважаемая фигура просто не могла остаться незамеченной. Стоило этим вечером ему переступить порог небольшого театра, в котором выступал Лотер, как актер уже знал о необычайном и многообещающем визите. Лотер распорядился, чтобы грим его наложили так искусно, как никогда прежде, а сам он опрокинул на одну рюмку коньяку больше, чем обычно, чтобы быть в форме и предстать перед мэтром в самом выгодном свете, имея свои большие планы на этот счет.
Итак, спектакль начался, и все шло по плану. Из зала не доносилось ни шепота, ни движения. Все с замиранием сердца следили за действом, даже галерка молчала вопреки обыкновению. Как вдруг в зале послышался кашель. Ну знаете, как бывает – такой краткий, деликатный. Затем он раздался снова, на этот раз уже громче. Но и он вскоре прекратился. Прекратился, чтобы начаться уже по-настоящему громко, с надрывом. По-видимому, человек поперхнулся и никак не мог успокоиться. В зале стали оборачиваться, а те, кто полагал, что кашель можно унять одним лишь желанием, угрожающе цыкали. Но кашель не останавливался. Он шел сверху, и вскоре стало ясно, что источник его находился на галерке, среди публики, большую часть которой составляли студенты.
Лотер в это самое время читал свой монолог. А в зале становилось все шумнее, публика наверху стала посмеиваться. Наконец, кашель стих. И в эту самую минуту так случилось, что в монологе, который произносил Лотер, стоя на самом краю сцены, прозвучали такие слова:
– Ты здесь еще?
И эта начальная фраза монолога Полония оказалась вдруг столь уместна, что публика покатилась со смеху. Все стали оглядываться назад, желая увидеть недавнего виновника. Но галерка была скрыта сумраком. И тогда… О, как важно думать дважды, прежде чем ты сделаешь что-то, – Рассказчик с этими словами покачал головой. —…И тогда Лотер совершил самую грубую из всех ошибок, которую только может допустить актер. Он вышел из роли. Да, друзья мои, случилось страшное. Он, стоя в позе, предполагаемой его ролью, вдруг изменил её и замер, вглядываясь в сторону галерки, приложив руку козырьком к глазам. Что произошло в его голове, раз он решился на столь опрометчивый поступок? Я разговаривал с ним после, и он винил во всем ту самую, третью, рюмку коньяку. Якобы, именно она явилась виной тому, что лишь на секунду, на смертоносную секунду, он позабыл о том, что он – актер. Возможно, он хотел показать себя с другой, комедийной стороны, памятуя о том, что в зале находился главный режиссер Камеди Франсез. Я не знаю, что в конечном итоге побудило его так поступить. Итак, Лотер, выйдя из роли и взяв на себя новую – комедийную, упер свои руки в бока, и, теперь уже обращаясь на галерку, еще громче произнес:
– Ты здесь еще? – повисла пауза. О, что это была за пауза. Она была густой, как патока, тяжелой, как дым из печной трубы, непредсказуемой, как сердце юной красавицы. Весь зал замер. Наступила тишина. Зрители гадали, на кой черт Лотера угораздило ввязаться во все это. Многие из них негодовали: увлеченные спектаклем, им не хотелось терять нить, даже в угоду необычному происшествию.
Что оставалось Лотеру, который уже пожалел о том, что совершил. Ему оставалось одно – тянуть паузу. И он достойно делал это, как умеют лучшие из актеров. Он тянул ее, пока в зале были слышны смешки. Продолжал тянуть и когда они смолкли. Тянул дальше, не отвлекаясь на недовольные выкрики и редкие ободряющие хлопки. Он ждал. Чего? Наверное, он и сам не знал. Полагаю, он обдумывал, как ему выйти из щекотливой ситуации. Но, в конце концов, с галерки раздался громкий голос:
– Я здесь еще! Стыжусь, пора, пора, – это издевательски, переиначив оригинал, произнес с галерки громкий молодой голос. По всей видимости, говорил тот же, кто до этого кашлял. По залу грянул хохот. Все до одной головы повернулись в сторону райка, а тот, кто вызвал весь этот ажиотаж, продолжал:
– …У паруса сидит на шее ветер,
И ждут тебя. Ну, будь благословен!
И в память запиши мои заветы:
Держи подальше мысль от языка,
А необдуманную мысль – от действий.
– Представьте себе, друзья, он дочитал монолог Полония до конца. Да не просто дочитал. Его голос лился сверху, заставляя образы живьем рождаться в голове, он подчинял себе и пронизывал насквозь. Этот человек, кем бы он ни был, был рожден для декламации, создан для того, чтобы стать величайшим лицедеем. Это был триумф. Когда он завершил монолог словами: «Прощай! Благословеньем это все скрепится», – публика разразилась громом аплодисментов.
О Лотере забыли. Он стоял на сцене с глупой улыбкой человека, собственноручно отдавшего билет в лучшую жизнь случайному зрителю с галерки. Кое-как он доиграл спектакль, но, разумеется, никакого приглашения в Камеди Франсез за этим не последовало. Его единственный шанс потонул в паузе, которую он сам так необдуманно взял.
– А что же тот человек с галерки? – раздался молодой голосок симпатичной маркизы. Рассказчик с улыбкой взглянул на нее и ответил:
– О, ему необычайно повезло. Хотя о каком везении может идти речь, ведь то был талант! Главный режиссер Камеди Франсез лично пригласил этого студента театрального училища на пробную роль. А дальше – слава, всеобщее признание, любовь поклонниц и высокие гонорары. Да, это был провал для Лотера, но – восход новой звезды по имени Патрис Байо.
– Патрис Байо? Тот самый?
– Да, господа, тот самый Патрис Байо, которого вы все знаете и которому рукоплескал сам Луи-Филипп I. Посему, вот вам мораль, дорогие мои, – никогда не берите паузу, если не знаете наверняка, чем она для вас обернется!
Желание
Я хотел уйти. Но на улице был ливень. А в ее постели было сухо и тепло. К тому же у меня не было зонта. Я мог бы попросить зонт у нее, но тогда мне пришлось бы его возвращать, а я не хотел, чтобы она решила, что у нас все серьезно.
Я хотел уйти. Но она так просила сходить с ней на выставку ее любимого художника, что я не мог отказать. Я бы предпочел провести этот вечер с гитарой, но она сказала, что мне понравится. Мне не понравилось.
Я хотел уйти. Но она хотела порадовать своих родителей, ведь у нее никогда не было отношений, даже таких, несерьезных, и я поехал с ней в их загородный дом. Они оказались очень милыми, я был удивлен. Мать вкусно готовит, а отец тоже играл на гитаре, когда был молодым. В их доме удобная кровать. Такая большая, что на ней можно спать, не касаясь друг друга.
Я хотел уйти. Но она призналась мне, что больше всего на свете боится одиночества. А я не боялся, и она хотела, чтобы я научил ее этому. Я сказал, что человеку для этого нужна практика, но она сказала, что сгодится и теория. Что ж, я не против, тем более, мне это ничего не стоило.
Я хотел уйти. Но в нашей новой квартире мы затеяли ремонт. Я хотел перевезти свою студию, но она сказала, что места не хватит. К тому же я всегда могу ездить к себе и заниматься музыкой там. Я сказал, что моя прежняя квартира находится в часе езды, но она сказала, что для творчества это не помеха, ведь всегда есть выходные, в которые легко найти свободное время.
Я хотел уйти. Потому что мне было грустно прощаться со своей прежней, холостяцкой квартирой. Я провел в ней много лет. Но она сказала, что платить за пустующее жилье глупо и непрактично. К тому же незачем мне быть там одному. Я хотел объяснить ей, что я был не один, что со мной была моя музыка. Но она бы не поняла. Ведь она боялась одиночества до смерти.
Я хотел уйти. Ведь сколько бы я не давал советов по поводу ремонта, она все равно выкрасила стены синим. Ненавижу синий цвет. Я все еще скучаю по своей квартире, по рваным обоям и потекшему крану. Но она не понимает, как может кто-то скучать по разрухе, когда вокруг все сияет уютом и чистотой. Она очень старается. Я должен это уважать.
Я хотел уйти. Надо только продать гитару, а лучше все три, чтобы внести часть кредита за детскую. Все равно я почти не играю. Не знаю, почему у меня больше не бывает вдохновения. Обычно оно накрывало меня вечерами, но теперь я так выматываюсь на двух работах, что валюсь навзничь, стоит только добраться до постели.
Я хотел уйти. Но тогда она решила бы, что я эгоист, ведь она бросила свою работу, чтобы следить за домом и ребенком. Ведь мне-то не пришлось ни от чего отказываться, и я не должен думать только о себе.
Я хотел уйти. Но на улице был ливень, а зонт мы так и не купили. Зачем он нам, ведь у нас теперь есть машина, куда помещаются все наши дети.
Я очень хотел уйти. Только уже не помнил, почему.
Письмо
Это могло случиться где угодно, а случилось по осени в одном зеленом английском городке. Старик сбросился с моста вечером, прямо перед началом новой серии Coronationstreet. Тело обнаружили утром. В брюках погибшего, перепачканных подсохшей за ночь грязью, прибывшие полицейские нашли записку. И вот что было в ней написано:
«Дорогие мои. Подошла к концу моя жизнь, и я прощаюсь с вами. Дочь моя, Анна, сын, Кевин, и внуки, Лиззи и Сет. Я думаю о вас в последние минуты перед тем, как душа моя покинет тело, и хочу, чтобы вы знали, что мой поступок продиктован только лишь любовью к вам и более ничем другим. Позвольте объяснить вам его, и я уверен, вы сможете понять меня.