Через несколько недель перед нами раскинулся остров, красивее которого мне не приходилось видеть. Это был гигантский изумруд, утопающий в расплавленной лазури воды – окутанный легким туманом раннего утра, он, словно растрепанная красавица, приподнялся нам навстречу, уверенный в своем превосходстве. Сочный лист агавы, разломанный пополам, нетронутая дивность затерянного света. Мы бросили якорь и, спустившись в шлюпку, налегли на весла. Коснувшись земли, я и мой гид вышли, ощущая под ботинками упругий чернозем, утрамбованный так плотно, будто его незадолго до этого плющило стадо бизонов. Осмотревшись, мы заметили несколько местных жителей. Назвать их туземцами у меня не повернулся бы язык. Это были скорее островитяне, во вполне светском смысле, а значит, одетые не в набедренные повязки, а в добротные нательные накидки, которые опоясывали их по кругу, открывая взгляду часть торса и одно бедро.
На нас смотрело несколько десятков любопытных глаз. Я не владел индонезийским, а мой проводник не считал нужным переводить свою беседу с местными. Поэтому я с самым глупым видом стоял у воды, кивая головой, словно был в курсе переговоров.
– Они согласны, – сказал, наконец, мой проводник, повернувшись ко мне.
– Согласны? На что они согласны? – удивился я, не совсем улавливая ход его мыслей.
– Они согласны принять вас в своей деревне на столько дней, сколько вам будет угодно. Я же возвращаюсь на корабль, чтобы сопровождать эсквайра Стержиса в его делах на другом острове архипелага. Мы вернемся за вами через четыре дня, возможно, через шесть, – с этими словами он, не ожидая моего ответа, направился к лодке и, вышвырнув на землю мой вещмешок, прыгнул в нее и истово замахал на прощание. Так машут те, кто прощается надолго, если не навсегда.
Я махнул в ответ и растерянно обернулся, представая перед моими новыми друзьями, с которыми мне предстояло провести немало времени. Сердце мое трепетало от предвкушения, и я постарался придать своему лицу самый приветливый вид, на который только был способен. В ответ загоревшие дотемна лица индонезийцев расплылись в улыбке. Я ткнул себя в грудь и назвал свое имя: Генри. Они стали повторять его наперебой, то ли заучивая, то ли дразнясь. Они перебрасывали его друг другу, как спелый гранат. Вот он шлепнулся плашмя, там рассыпался на зернышки, тут зернышко надкусили – Генрри. Я знал, о чем они думали, глядя на меня. Белый человек, путешествующий по свету. Отщепенец, покинувший свое племя, человек, который станет менять одежду каждый день, потому что там, где он родился, она не имеет никакого сакрального значения.
Меня повели длинными тропами в деревню. Там уже вовсю горел костер, и я понадеялся, что он не был разведен для меня. Опасения мои оказались напрасными. Жители деревни оказались невероятно дружелюбными, они желали знать, из какого теста я сделан, поэтому меня ощупали все, кто только находился рядом. Под конец знакомства я, признаться честно, слегка подустал и знаками показал вождю племени, что хотел бы отдохнуть. Я решил отложить более близкое знакомство с деревней и его жителями на завтрашний день, тем более, уже вечерело. Торопиться было некуда, мне нужен был свежий взгляд на мир, в который я попал.
Я был препровожден в дальний вигвам или хижину, я так и не выяснил различия между постройками туземцев; разница для меня заключалась лишь в жесткости моего лежбища – твердое, очень твердое и каменное, попросту земляное. В этот раз мне не особо повезло – слежавшаяся солома не грела и не сглаживала остроту моих ребер, поэтому я постарался успокоить бег своих встревоженных мыслей и не заметил, как уснул.
С утра снаружи распелись петухи. Я не сразу осознал, где находился. Мне на миг показалось, что тетушка Сэгрид сейчас отворит дверь и внесет в комнату чашку горячего шоколада, до того было сильно ощущение моего загородного дома. И запах! Чуть пахнет костром, та же влажность, а главное, петухи. Я вышел на улицу и потянулся, огляделся и сразу же почувствовал себя как дома. Утоптанная площадка из красного песка вокруг костра была пуста. Впрочем, все улицы, если можно назвать улицами узкие промежутки между жилищами островитян, тоже были пусты, лишь старики и дети мелькали то тут, то там. Только сейчас я вдруг осознал, что был чрезвычайно наивен в своей недальновидности, ведь я не настоял на том, чтобы мой гид остался со мной. А ведь я не знал языка и тем самым поставил себя в очень неудобное положение: я не представлял, как буду выкручиваться из сложившейся ситуации. Без знаний местных обычаев, без владения даже самой малой толикой слов – далеко ли я уеду? «Будь что будет, – решил я, – так даже забавнее». С этими мыслями я направился к первой попавшейся на глаза старушке и жестами показал, что мне надо бы умыться. Но она, вместо того, чтобы дать мне воды, расхохоталась своим беззубым ртом. Тотчас подбежали мальчишки, и она стала передразнивать меня, указывая на сидящую тут же кошку. Оказалось, что жест омовения в этом племени выглядел совершенно иначе, а то, что изобразил я, было лишь имитацией умывания домашнего животного. В конце концов я тоже рассмеялся, представив, как забавно выгляжу в их глазах: чужак, не имеющий ни малейшего представления о том, где и зачем находится.
Так началось мое утро. Дальше побежал день, и вы легко сможете его себе представить, если отложите все свои дела и предоставите себя в свое же полное распоряжение. Каких чудес вы сможете дождаться? Самые усталые, конечно же, найдут отдохновение на кушетке подле камина, а иные из вас, напротив, воспрянут духом и заглянут в самые потаенные уголки своего сердца, что-де там припрятано? Не пора ли смахнуть пыль вон с той мечты или вот с этого несбыточного желания? Так подумал и я. И, вооружившись поддержкой повелительницы мира дерзаний, стал дожидаться возращения остальных.
Я ждал не столь уж долго. Примерно после полудня, когда я сидел у своего жилища и карандашом делал заметки на полях одной из своих книг, я ощутил вокруг оживление и вскоре увидел процессию, направлявшуюся в сторону деревни. Вскоре я узнал мужчин и женщин, которые вчера помогали мне расположиться. Я выкрикнул было слова приветствия, но внезапно заметил, что процессия двигалась в полном молчании и напряжении. Я силился выдумать для этого причину, и очень быстро меня настигло озарение. Ведь, присмотревшись, я увидел, что мужчины и женщины несли на вытянутых руках тела. В том, что несли мертвецов, у меня не было никаких сомнений, погибшие были водружены на носилки, которые держали с величайшим почтением. Я терялся в догадках. Ночью произошла битва? На племя напала стая диких зверей? Разгадка превзошла все мои ожидания.
Когда процессия достигла центральной площадки деревни, тела выставили в ряд на всеобщее обозрение. Я приблизился, чтобы взглянуть поближе и, при взгляде на них, похолодел от ужаса. Я был прав, на носилках лежали мертвые, но не они испугали меня. Меня напугало выражение их лиц и возраст. Да-да, возраст мертвеца это, пожалуй, важнейшее из тех черт, по которым вы можете сложить свое к нему отношение. В первые дни покойник все еще напоминает себя, и можно даже забыть, что перед вами умерший человек. Вам кажется, что он спит, настолько умиротворенным выглядит его лицо. Несколько дней спустя тело перейдет в стадию гниения и начнет покрываться трупными пятнами. Именно поэтому все народы и племена стараются предать тело земле до того момента, как с ним случатся эти естественные преобразования. Сейчас же передо мной лежали тела, почившие в вечность по меньшей мере десять лет тому назад.
Передо мной лежали мумии. Мумии тех, кто был когда-то мужчиной, женщиной, ребенком, старухой, стариком. Казалось, что здесь находились все те, кто когда-либо умирал в деревне. Одежды их разнились, как и украшения, и головные уборы. Я разглядывал диковинные бусы, украшавшие шею молодой дикарки, венок из перьев, водруженный на голову ребенка, рубаху, подпоясанную красным кушаком, на иссохшем теле старца. Зрелище было и страшным, и захватывающим одновременно. Я не мог оторвать от него глаз. А действо, между тем, набирало обороты. Люди разобрали своих умерших, отнеся их по разным сторонам лобного места, и встали рядом с умершими сородичами. И я оказался свидетелем того, что зовется обрядом Манене, – ритуала, существующего ради единения мира живых и мира мертвых. Каждые три года жители этого острова достают из могил своих родственников. Они проводят обряд очищения, во время которого кости и кожа очищаются специальными щетками, а старая одежда меняется на новую. Затем покойник вновь отправляется в свой вечный дом. Но ни одним из этих фактов я на тот момент не владел. Все это я узнал позже, когда выяснилась истинная причина, по которой я был высажен на этот остров, – мой гид, памятуя о моей любви к новому, решил накормить меня досыта самым что ни на есть неудобоваримым обедом. Что ж, в этот раз мое любопытство было не просто удовлетворено, оно было забито едой до отказа.
Я помчался к хижине и приволок свой альбом. Достав краски, я как мог быстро сделал наброски церемонии, стараясь не упускать деталей. Я уделил особое внимание конечностям почивших, именно они показались мне наиболее уместными для изображения. Я не решился бы перенести на бумагу эти лица, очень уж показались они мне устрашающими: челюсти, съехавшие набекрень, перекошенная линия зубов, усохшая кожа, тонкие, запавшие губы; ни один журнал не возьмется опубликовать эти наброски, справедливо опасаясь гнева разъяренных мужей, когда их благоверные грохнутся в обморок, раскрыв за чаем свежий выпуск. Поэтому я ограничился лишь отдельными частями тел, да силуэтами местных.
А церемония все шла, и длилась она так долго, что успела мне порядком поднадоесть. Мертвые родственники уже не внушали ни благоговейного трепета, ни ужаса, я бесцеремонно бродил меж ними и некоторых даже стал узнавать. Когда их очистили от песка и пепла, когда просушили на солнце и переодели в чистое, настало время предаться празднику. В обряд Манене, кроме омовения, очищения и переодевания, входило также и жертвоприношение. На моих глазах молодому бычку пустили кровь прямо в красный песок. Два оттенка красного смешались у меня на глазах, и вскоре мертвое поглотило живое, впитав без остатка, как умеет только земля. Но свидетельство того, что иногда она все же возвращает украденное, находилось у меня прямо перед глазами. Не меньше, чем тридцать тел возлежали на прикрытых пальмовыми листами бамбуковых настилах, и мне казалось, что покойники тоже порядком измучались такой длинной дорогой. Но деревенские так не считали. Вскоре детвора стала таскать на площадку длинные бамбуковые палки. Взрослые мужчины вбили их в землю, а затем прямо на них подвесили мертвых, лишив их последнего покоя в этот невероятный вечер. Они были водружены на пики, будто в наказание, но любовь, которую излучали глаза местных, резала эти подозрения на корню. Дети крутились вокруг умерших, льнули к бабушкам и дедушкам, они целовали их ноги и играли их платьем. Казалось, еще немного, и мертвецы сами сойдут со своих пьедесталов, чтобы присоединиться ко всеобщему празднеству.