– И как он собирался это сделать? Индия – огромная страна!
– Его это не смущало. Когда у тебя много времени и есть цель, полагаю… Жизнь не так уж коротка… Так вот. Он приобрел цель. Остается лишь найти средства. Что может сделать простой путешественник, если у него нет связей, если он не знает всех и каждого? Остается только одно – идти по следу. Туда, где играют в шахматы. И с того дня смыслом его жизни стал поиск своей доски. Он стал ездить из города в город, из деревни в деревню. Он спрашивал у местных, где играют в шахматы, и шел туда, одержимый своей идеей. Ему приходилось играть на разных досках, и многие из них совершенно не были похожи на его собственную, но он не мог просто развернуться и уйти, чтобы не подорвать доверие, столь необходимое для дальнейших поисков. И ему приходилось играть. Играть на улице, в кафе и подворотнях, на вокзалах и в публичных домах, подвалах и чердаках. Везде, где были шахматные доски, туда шел Джим, как отвергнутый любовник за предметом своей страсти. И когда случалось так, что играть ему приходилось на доске, похожей на его собственную, он не мог просто подойти и перевернуть ее, ведь это было бы огромным неуважением к ее владельцу. Поэтому он должен был вначале очистить доску от шахматных фигур, «съесть» их, чтобы иметь возможность поглядеть на ее обратную сторону. Да, ему приходилось выигрывать. Он призывал на помощь все свои способности, чтобы выиграть партию. А в Индии очень много сильных соперников, ведь это в нашей стране была изобретена эта игра. И вскоре это настолько вошло у него в привычку…
– Переворачивать доску?
– Да, переворачивать доску после каждой выигранной партии. Он настолько привык это делать, что это стало его отличительной чертой. Он стал переворачивать теперь уже все доски, вне зависимости от того, были они похожи на его собственную или нет. Его странная особенность и постоянные выигрыши снискали ему славу, и теперь уже игроки сами искали встречи с чудаковатым американцем, переворачивающим доску после каждой сыгранной партии. Конечно, они не знали причины этой странной привычки, ими двигал азарт, чего не скажешь о Джиме, которым руководил холодный расчет. Из года в год он играл все лучше, оттачивая свое мастерство, превращаясь в филигранного игрока, а в конечном итоге, в чемпиона. Но, мне кажется, он так и не оценил, что, сам того не ожидая, превратился в величайшего игрока. Взгляни, партия окончена, – воскликнул Аравинда.
– Неужели он…? – спросил было я. Да, я угадал. Защелкали фотоаппараты, и противники встали, пожав друг другу руки. На почти свободной доске одиноко стояли фигуры, которые Джим аккуратно убрал, а затем перевернул доску, бросив быстрый, ничего не ожидающий взгляд на заднюю ее часть.
– Теперь он делает так всегда. Организаторы чемпионатов просят его подождать, чтобы фотографы запечатлели финальное расположение фигур, но привычка, сам понимаешь…
Раздались аплодисменты, игра была окончена, Джим снова одержал победу.
– Но сколько он будет искать свою доску, и неужели никто, зная эту историю, не помог ему с поисками?
– Индия, как ты уже сказал, – огромная страна, и в ней бесследно исчезали вещи гораздо важнее какой-то шахматной доски.
Мы вышли на улицу и на прощанье пожали друг другу руки. Я был благодарен Аравинде за этот вечер и за историю о человеке, который обрел свое мастерство таким любопытным образом, словно получив его взамен чего-то ценного, с чем пришлось попрощаться. Сумел ли он оценить свой дар? Я не мог знать этого. Все это приключение виделось мне лишь прихотью Вселенной, которая просто не знала иной возможности обнаружить гения в случайном пассажире автобуса, мчавшегося в далекие края. Не послала ли она этого негодяя, едва не лишившего жизни другого человека, только лишь затем, чтобы на небосводе талантов зажглась еще одна звезда?
Так размышлял я, когда брел обратно в отель по густым от смога улочкам гигантского муравейника. Мимо меня проплывали витрины магазинов, застекленные, зарешеченные. Одна из лавочек занималась, судя по всему, продажей бывших в употреблении вещей. Я почти прошел мимо нее, но внезапно остановился, привлеченный одним предметом. Это была старенькая и облупившаяся шахматная доска, выставленная в темной витрине. Ее окружали и другие вещи, но я не видел ничего вокруг. Я, человек, за всю свою жизнь не посмотревший ни одного шахматного турнира, не сыгравший ни в одну шахматную партию, не мог объяснить свой неожиданный интерес ничем, кроме недавно услышанной удивительной историей. Я почувствовал, как руки мои зачесались, так нестерпимо было желание зайти внутрь и перевернуть эту видавшую виды старушку. Сколько партий было на ней сыграно, кого сделала она победителем, а кого – проигравшим? Не ее ли много лет тщетно разыскивает знаменитый американский гроссмейтер? Я топтался на месте, снедаемый нетерпением. Но время было позднее, и магазин был давно закрыт. Я посмотрел на табличку, на ней было указало время открытия: 10 утра. Мне ничего не оставалось, как отправиться восвояси к себе в отель и попытаться там уснуть. С утра нужно быть в аэропорту, и я не хотел опоздать. Лежа в номере, я закрыл глаза и попытался погрузиться в сон, но он не шел ко мне. Мне показалось, что я услышал какой-то голос. Словно кто-то или что-то звало меня тихим, осторожным шепотом. Тогда я поднялся и, подойдя к столу, достал из сумки билет на завтрашний рейс. Я смотрел на него около минуты, а затем методично разорвал на части, отправив остатки в мусорную корзину. После этого я вернулся в свою постель и крепко спал до самого утра.
Малыш
Я рос во дворе обычной пятиэтажки. Мое детство было столь же безоблачно, как небо над головой любого подростка из СССР. Мы играли в казаки-разбойники, войнушки и всякие другие игры, но больше всего я любил проводить время с Малышом – дворовым псом, умнее которого мне не доводилось больше встречать. Он жил у входа в мой подъезд, в небольшом бетонном закутке и Малышом по сути никогда не был. Это был крупный пушистый белый пес, с хвостом, загнутым баранкой. Он спал на плетеной подстилке, которую я уволок из папиного гаража, чтобы Малышу было мягче лежать, а днем сторожил наш общий двор от незваных гостей. Зимой он часто ночевал в подъезде, но поутру непременно выбегал на свежий снег и валялся в нем до одури, разевая счастливую пасть.
Я не уставал придумывать нам с Малышом игры, даже возвращаясь с мальчишками поздно, уставший и голодный, я все равно брал его с собой, и мы снова шли гулять по окрестностям – впереди я, а чуть позади – Малыш, не отставая ни на шаг. Я всегда искал приключений, а пес был моей верной тенью. Он несколько раз спасал меня от неприятностей, один раз – когда на меня напала злая свора заблудших псин, а другой – не менее свирепая тройка мальчишек из соседнего двора. И тех, и других Малыш хорошенько потрепал. Он всегда был на моей стороне, и, считая себя моим псом, не знал, что может быть иначе.
Я платил ему за любовь и преданность как умел: воровал сосиски и сладости с домашнего стола и выбрасывал их из окна второго этажа, прямо ко входу в подъезд. Малыш тогда поднимался, медленно подходил, нюхал «подарок» и непременно задирал голову кверху. Мы встречались с ним взглядом, и только после этого он начинал есть. Мы жили душа в душу много лет, вместе росли, только он, скорее, старел, а вот я, наоборот, взрослел и набирался сил. Вскоре я должен был уехать. Меня забирали в армию, и весь в тревоге и волнении я толком не попрощался с Малышом, уверенный, что скоро вернусь. Лишь потрепал его по белому загривку и уехал восвояси. Помню, он внимательно смотрел на меня своими умными глазами с черными слезными дорожками, словно очень долго плакал.
После армии я сразу же уехал во Владикавказ и много лет не приезжал в родной город. Случилось мне вернуться лет через семь. Я сошел с автобуса на автовокзале и пешком пошел домой, мне хотелось прогуляться. Я шел родными улицами, пахло асфальтом и цветущей липой. «Каким маленьким стал мой город», – думал я, как вдруг невдалеке, возле подворотни, я увидел белую собаку. Сердце мое екнуло, когда я вспомнил о своем друге, которого не видел столько лет. Родители говорили мне, что Малыш ушел из двора вскоре после моего отъезда и больше не возвращался. И вдруг я вижу его, несомненно, его: старенького, хромающего на заднюю лапу. Я бросился к нему, окликая. Он нехотя поднял свою голову, словно каждое движение стало ему в тягость, и я увидел, что ничего не осталось в нем от моего прежнего друга – ни озорства, ни белоснежной шерсти, ни осанки. Это был потрепанный жизнью, усталый пес, который вскоре должен был издохнуть. Я подошел ближе, не веря своим глазам. Малыш был все еще жив, и он смотрел на меня, пока сердце мое екало внутри с утроенной силой. Я протянул руку и стал гладить его. Но он не отозвался на мои ласки, а снова склонил голову и обнюхал землю старым, выцветшим носом. Тогда я сделал несколько шагов назад и похлопал себя по коленям, зовя его к себе, как раньше, во времена наших игр. Но Малыш отрешенно мотнул головой, словно стряхивая с себя мой взгляд, и пошел прочь. Он меня не узнал.
Без стука
Она появлялась в коридоре, когда ночь опускалась на дом. Ходила тихо, неслышно, но знала, что за стеной ее непременно ждут и гадают – войдет, не войдет? Она любила эти игры, любила подолгу стоять под дверью и слышать, как с другой стороны все больше приходит в волнение тот, кто чувствовал ее присутствие. Но она передумывала и шла дальше, отдаваясь соседу в соседней комнате.
Она не могла сказать, что делала это за вознаграждение. Эти мужчины не были щедры. Кое-кто вообще забывал заплатить, но она была своенравна и все равно заходила вновь. Что-то другое манило ее каждую ночь к этим дверям, к этим измученным ожиданием и томлением мужчинам. Это было что-то неописуемое, сокровенное, то, что помогает из крохотной искорки раздуть пламя. И после ночи пламенеющая душа ее требовала дня, целого, долгого, скучного дня, чтобы прийти в себя, успокоиться, затушить это пламя. И ночью снова на охоту: дразнить, доводить до исступления ожиданием, и, наконец, позволять себя любить.