"В той стране, которой нет..."
В той стране, которой нет,
Где поэты мрут от жажды,
В пестром сумраке планет
Ты мне встретился однажды.
Ты букеты те же рвал,
Сын эфира, друг стеклянный,
Для хулы как для похвал
Ты небес топтал поляны.
Под ногами в мураве
Звезды прыгали пугливо,
Не одна луна, а две
Нам светили в час прилива.
В той стране, где жгут мечты,
Где моря зажгла синица,
В той стране, что песням снится,
Тихо встретился мне ты.
"Чтоб огонь земной сберечь..."
Чтоб огонь земной сберечь,
Я упорно дрессирую
Непокорную, сырую
Человеческую речь.
Вы, слова, слова как львы,
Полно вам гулять вразвалку.
Я беру перо как палку,
Чтоб послушны были вы.
Вы умеете манить,
Говорить с пустынным ветром,
Так ступайте строгим метром
По снегам моих страниц.
В шкурах крапчатых ночей
Вы к очам моим причальте,
Буду холить вас в асфальте
Городов земли ничьей.
Там, хоть камень возопи,
Не поймут пустынь горенье,
Там по голубой арене
Водят солнце на цепи.
АНТОНИЙ
Надо мной кривите рожи!
Я – влюбленный триумвир.
Египтянка мне дороже
Рима, славы и порфир.
Это я при Акциуме
Проиграл позорно бой,
Чтоб рабом я с нею умер
На постели голубой.
Флот империи великой
Я в волнах похоронил
Ради солнечного лика,
Озаряющего Нил.
И бессмертьем обеспечен
Я на долгие века,
И поэтам в смуглый вечер
Я кричу издалека:
Я – Антоний, я тот самый,
Чья любовь была вино,
Стройте мне стихи как храмы,
Я живу и жил давно.
18/VII 1925
ЗИГФРИД
Пусть ржут и пляшут вражьи кони,
Как Зигфрид я неуязвим,
Я в крови выкупан драконьей,
И я кичусь мечом своим.
Он рубит всё, и пух, и камень,
Острей чем пламень он и лед,
И золотыми языками
В пространстве звон стальной плывет.
Дубы шипят, лепечут клены,
И бор трубит во все стволы...
Веселой влагой утоленный,
Ужель паду я от стрелы?
Меня внесут в бургундский замок,
Положат на квадраты плит,
С печальной страстью вдовьих самок
Мне грудь Кримгильда оголит.
Но в миг, когда войдет убийца,
В усах усмешку затая, –
Из раны свежей зазмеится,
Взывая к мщению, струя.
ТУДА И ОБРАТНО
Атом буйствовал вначале,
Громом дрогло естество,
Жгли зубцы, игру кончали
Ледохода моего.
Никуда он плыл разумно,
Снег тревожный унося, –
Формой хаос цвел, чтоб шумно
Щупал эхом юность я.
Яд юродивых эфира,
Щедрость широчайших чаш,
Церемонный храм факира,
Ум твой смелый – робкий паж.
Он не нужен музе ласки,
Красоты и звонких жаб, –
Египтянки дремлют глазки,
Веет бархатом арап.
"Изольды лик суровый..."
Изольды лик суровый,
По нем бы я не чах,
И косы как оковы
На девичьих плечах.
И Тора молот яркий
На своде голубом.
Как молнии подарки
В твой тихий, тихий дом.
Белеют занавески,
В их крепкой пене ты,
И подбородок резкий,
И свежих глаз цветы.
ЯД
На запад мчались каравеллы
За индианкой золотой,
Качался месяц осовелый
Над океанской темнотой.
Бросались крепкие матросы
На медных жен и дочерей,
Испуг и трепет плосконосый
Их раскалял еще острей.
И белый мед Европы вылив
И выжав с болью капли все,
В пернатых шалях смятых крыльев
Они по чуждой шли росе.
Грузили золотом и хиной
Коралловые корабли,
Пьянели музыкой стихийной
И в трюмах крови яд везли.
Он был спиралями завинчен,
Нежнейшими из спирохет.
Его не вылечил да-Винчи
У Борджиа во цвете лет.
Цари, и папы, и поэты...
Как в смертных он вонзил кинжал.
И величайший сын планеты
Его конца не избежал.
"Хаос, хаос, это ты когда-то..."
Хаос, хаос, это ты когда-то
Кирпичи вселенной обжигал.
Я храню твой пепел розоватый
В черепе, граненом как бокал.
Нежен пепел, точно пена нежен,
Но под ним огнистая волна,
Та волна зеленой бритвой режет,
Лезвиями глаз горит она.
А на дне клокочет камень алый, –
Сердце, раскаленное тобой,
От него растут во все концы кораллы
Жилами в стихии голубой.
"Пусть гнется неба звездный бубен..."
Пусть гнется неба звездный бубен,
Пусть липнет лунная рука, –
Земля, танцуй, мы нынче любим,
И наша гибель далека.
Пляши, душа, как Саломея,
Бокалы бедер наливай,
Я подаю тебе, немея,
Главу свою, как каравай.
Она лежит на хладном блюде,
И соль земли ее дерет,
И обезумевшие люди
Визжат в блевотине: вперед.
И солнце рыжее как Ирод
На ложе растянулось там.
Властитель пьян и правит миром
По книжным каменным листам.
У золотых гниют прибрежий
Ограбленные корабли,
Веселой стала, непроезжей
Дорога дымная земли.
Пляши, душа, мы любим нынче,
И в жилах там любовь бежит,
Багряная, как у да-Винчи,
И каждый шарик – Вечный Жид.
"В облаках туманностей белесых..."
В облаках туманностей белесых
Расцветают радуги миров.
Где-то там на золотых колесах
Скачет гром и спины бьет ветров.
Там великий мрак не кончен блеском,
Там космический поет норд-ост,
И шипят миры на дне вселенском,
Не всплывая пузырями звезд.
Но и там, где мрак еще не кончен,
Останавливает бег поэт,
На брегу ночном он рвет бутончик,
Не лизнувший лепестками свет.
И в холодном саване страницы
Он засушен, не посмевший цвесть,
И в сердца далекие струится
Неизведанного мира весть.
"О, мать моя, земля сырая..."
О, мать моя, земля сырая,
Твой черный стук меня уймет,
И воск оплывший, догорая,
Тебе отдаст свой дикий мед.
И буду я тобой охвачен,
Холодным пламенем твоим,
Когда глухой к земному плачу
Я стану навсегда незрим.
И черной бурей опаленной,
Одеждой бренною шурша,
В свое космическое лоно
Вернется гордая душа.
И там мятеж она подымет,
И омут вечностей вскипит,
И поплывут в багровом дыме
Тела наяд и нереид.
И я к одной из них подкрадусь,
К одной, прекраснейшей из всех,
И обожжет меня как радость
Ее знакомый детский смех.
И бездны тайные вселенной
Взлетят, созвездьями дрожа,
И всё, что там в мирах нетленно,
Падет от молнии ножа.
А те, что на земле на этой
Столетиями роют тьму,
Те будут хоронить поэта
И петь: мир праху твоему.
"В небе бродит гром тяжелый..."
В небе бродит гром тяжелый.
Как мгновение легка,
Молния вонзила в долы
Голубую сталь клинка.
И в ответ мгновенной стали
Среди грозной полумглы
Весело затрепетали
Серебристые стволы.
Тонкоствольный этот ливень
Вырос тоже из земли,
Лишь струится он пугливей,
Чем зеленые стебли.
Оттого, что срок жестокий,
Срок недолгий дан ему,
И бесславно вновь потоки
Потекут в земную тьму.
МАРТО
Марто играл передо мною,
Седой прославленный скрипач,
Смычок качался над струною,
И был он как никто горяч.
И вырастал над залом рыцарь
Из музыкальных облаков,
Он стал в веках кровавых рыться,
Раскрыл торжественный альков.
И там красавица лежала,
Она, любимая, она...
Струна вытягивала жало,
Отраву вылила струна.
И пирамиды вырастали,
Страна Аиды предо мной,
И Нила блеск, огня и стали,
И золотой зенита зной.
И там нагая у колодца
Она, любимая моя,
И слушал я, как шумно льется
В кувшин сверкающий струя.
И холод крыл нечеловечьих
Меня властительно схватил
И перенес в тишайший вечер,
В края стремительных светил.
И я миров почуял токи,
Орбиты синие зажглись,
И мирозданья смысл жестокий
В меня глядел из-за кулис.
"Среди лучей, среди рапир..."
Среди лучей, среди рапир,
На мертвые лучи похожих,
Я песенный справляю пир,
И мысли пьянствуют на ложах.
Могуче мрачное вино,
Как человечья кровь, густое.
О, вдохновенье, ты темно,
И бродит ночь в твоем настое.
Но я глотаю мощь твою,
Неодолимую, живую,
И пьяным сердцем я пою
И пьяным сердцем торжествую.
Я это солнце расплескал
На звезды бешеные эти,
И тьмою дышит мой бокал,
Седою тьмой тысячелетий.
"Когда безмолвней мир и мглистей..."
Когда безмолвней мир и мглистей,
Мне тайна вечности дана.
Я вижу: вылупился листик
Из серой куколки зерна.
И он зелеными крылами
Припал к земле как мотылек.
И снится мне зеленый пламень
Змеиных глаз, что так далек.
И мудрости я чую ношу
В окаменелых крыльях плеч.
Но я проклятия не сброшу,
Чтоб у подножия прилечь.
Вершина белая, гори хоть
Как та соблазна чешуя, –
Тебя достичь – да будет прихоть
Единственная – жизнь моя.
"В лесу голубоствольном повседневья..."
В лесу голубоствольном повседневья
Крылатых сумерок пугливый взмах.
Огромных зорь осенние деревья
Качаются в холодных небесах.
Брожу, с коня крутого не слезая.
Поляны мудрости хочу достичь.
В туманной мгле, как молния, борзая
Преследует неведомую дичь.
Не иссякает порох в патронташе.
Тягучим эхом тяжелеет гром,
И новую тропинку протоптавший
Конь скачет весело в лесу сыром.
"Мороз проворный вдохновенья..."
Мороз проворный вдохновенья
По грубым жилам пробежал,
И легких строк тяжеле звенья,
И пухнет яд словесных жал.
И тишина исходит речью,
Я слышу крик орлиных скал,
В мою тревогу человечью
Звериный светится оскал.
Мелькают молниями лани,
Растет стихий веселый шквал,
И дуют ветры вспоминаний
Из всех миров, где я блуждал.
"Восковые льды заката..."
Восковые льды заката
Мой притягивают челн.
И я плыву, как плыл когда-то,
За светлым медом звездных пчел.
Так в Колхиду аргонавты
Плыли в греческих умах.
Ах, сладко знать, как величав ты,
Весла мифического взмах.
Мир пройдет и млечным мифом
Станет солнечный наш путь,
Но нам, как грекам или скифам,
Дивиться будет кто-нибудь.
"Стыда не ведает овечья шерсть..."
Стыда не ведает овечья шерсть,
Лишь восковая кожа человечья
Еще хранит багряный след увечья
От первых дней, которых было шесть.
И трепетных растений странный сон
Еще не кончился со дня второго,
Когда ревело гордо и сурово
Господне слово с ветром в унисон.
И сонным шелестом зеленых век,
И смуглыми упругими стволами
Мне шепчет шевелящееся пламя,
Что из деревьев вышел человек.
И оттого кладет яйцо змея
У их корней, в листве их прошлогодней,
И я, к лучу поднявшийся сегодня,
Кричу, что вся вселенная моя.
И мысль ветвится в злую высоту,
И в землю добрую змеится корень,
И кровь стремится весело, и вскоре
Я мудрость золотую обрету.
"Мы в девственном лесу развалин..."
Мы в девственном лесу развалин.
Бездарен мертвый соловей.
В безмолвном мире гениален
Трудолюбивый муравей.
И рубят мудрые деревья,
Из трупов бревен – теплый кров.
И дремлет кладбищем деревня
В тринадцать склепов иль дворов.
И поезд в город-крематорий
Вползает. Медный гром – труба.
Горят искусственные зори,
И в прах картонные гроба.
Тупые как года минуты,
Бездарны солнце и луна,
Как Близнецы глаза раздуты,
И ад машинный – тишина.
О, ты, поющий в кипарисах
Наивный ветер, проходи.
Размокший порох снова высох,
И красный зверь кричит в груди.
"О, ночь могучая вселенной..."
О, ночь могучая вселенной,
О, черная моя тоска, –
Я слышу, как в разлуке пленной
Перекликаются века.
Седой метелью бездорожья
Мой день веселый заклеймен,
И затерялась поступь божья
В сугробах зыблемых времен.
И песня падает и воет.
Как ведьма, тощая луна.
Растет смятенье мировое,
И тайна тайн сотрясена.
Куда, зачем, откуда, где мы?..
Явись, певучий новый свет.
До дна пучину всю поэмы
Не в силах вычерпать поэт.
"Я прохожу сквозь дым и хаос..."
Я прохожу сквозь дым и хаос,
И нерожденные миры
Шумят, в утробе колыхаясь
Еще неведомой поры.
И время тут еще владыка
И звеньями веков звенит,
И завывает воздух дико,
И рассыпается гранит.
И воды буйствуют и снова
Жемчужно-нежным бьют челом,
И в зелени угла лесного
Как паутина бурелом.
И ребра мамонтов белеют
В страницах ледяных земли.
И август кровенит аллею,
Где мы с тобою тихо шли.
И падает во мгле лиловой
Испепеленная звезда,
И о былом тоскует слово,
Поет во мне как никогда.
И я, мечты свои пасущий,
В грядущее свирель воткну.
Там странный мир, еще не сущий,
Кричит в космическом плену.
"И солнце черное не ново..."
И солнце черное не ново,
И роза черная давно.
Впервые сказано, и снова
Поэтами повторено.
О, как найти эпитет редкий!
Все разобрали мастера.
Остались нам одни объедки
От их пытливого пера.
Но будь смелее, будь пытливей,
Ступай нехоженой тропой.
Как гибель Карфагена Ливий,
Покоем прошлое воспой.
"И был туман и круглый сумрак сплошь..."
И был туман и круглый сумрак сплошь,
И свет, как слово, медленно возник,
И с криком, как мучительная ложь,
Лучей расцвел таинственный тростник.
И солнц плоды повисли в небеса,
Чтоб день их семенами был воспет,
И млечная покрыла их роса,
И вылупились луны из планет.
И под холодной лунной красотой
Ушел в берлогу лютый океан
И бурю стал сосать в берлоге той,
Качая материк пустынных стран.
И ополчился жизнью материк,
И в латы льдов, и в трепет трав и крыл,
И в плач горилл, и в человечий крик
Он плоть тысячелетнюю укрыл.
И гор снегами засмеялся он.
И сердце всё запомнило мое
И съежилось, чтоб видеть новый сон.
Так буйствует прекрасно бытие.
"Распластано зеленое болото..."
Распластано зеленое болото,
Как допотопной бабочки крыло.
Где пудра пестрая и позолота?
Их по лазури время разнесло.
Лишь вечером, когда в болотной яме
Лягушек обезьянья молодежь
Поет простуженными соловьями,
Ты прежних звезд сиянье там найдешь.
И тощих сосен ряд во мгле лиловой
Как стая черных страусов вдали,
И облаком багряным бродит слово
Над ледяным молчанием земли.
"Я никаких не делаю орудий..."
Я никаких не делаю орудий,
Я, может быть, еще не человек,
И копошатся руки в звездной груде,
И в древний вечер мой заброшен век.
И как хвощи коленчатые строфы
Шумят, отягощенные листвой.
И ждут глаза косматой катастрофы,
И я как жертву поднял череп свой.
И слышу я походку черепашью,
То недогадливые ледники
Планету развороченную пашут
И гибнут в лапах огненной реки.
И трупами преступного потопа
Покрыт просторный эшафот земли,
И Азия и тонкая Европа
Обглоданные руки вознесли.
И острова пустыми черепами
Раскинули по трепетным волнам
На вечную немолкнущую память
Тайфунам, звездам и поющим, нам.
"Снится мне природы лоно..."
Снится мне природы лоно
В голубом дыму луны,
Блеск холодный небосклона,
Смутный голос тишины.
На краю глухой поляны
Дремлет дом горбатый твой.
Глаз единственный стеклянный
Темной блещет синевой.
Я не знаю места глуше,
Тише мест не видел я, –
Не слыхать даже лягушек,
Где уж там до соловья.
Сосны стройные не воют,
Стоя спят, скрипят едва.
Их воспитанная хвоя
Не болтлива как листва.
В то роскошное молчанье
В лунном песенном бреду
С ядом звездных стрел в колчане
За тобою я уйду.
"По казанской дороге в Быкове..."
По казанской дороге в Быкове
Я под солнцем старинным живу.
О, земля, вижу лик твоей крови
Сквозь зеленую маску – траву.
И вчера не пугливую мышь
На веранде вечерней я слушал.
Это шел на Москву Тохтамыш,
Это страшный Батый на Москву шел
И сегодня татарская медь
Загорелась на коже славянок,
И березы гортанно шуметь
Начинают и медленно вянут.
Знаю, будет пустынно в лесу.
Будет снова кровавая осень.
Далеко, далеко унесу
Шум берез и скрипение сосен.
"В беззвучный час, когда отверсты..."
В беззвучный час, когда отверсты
И бездна звездная и тьма,
Пойду искать своей невесты,
Пойду в ночные терема.
Часы веков оставлю дома,
Чтобы не знать, который век.
Пойду дорогой незнакомой,
Где бродит зверем человек.
Мои зрачки горят, как свечи,
И волчья шерсть горит на мне,
Растаял холод человечий
На первобытном том огне.
Я чую дикую отраду,
Светло и весело в лесу.
Подстерегу ее, украду
И в сказку мира унесу.
"Что мне делать в этой яме..."
Что мне делать в этой яме,
Где окошечко – звезда.
Улыбается струями
Оловянная вода.
Поезд длинным насекомым
По пути стальных тенет
С приглушенным долгим громом
Слишком медленно ползет.
И скрежещет старый ветер
Звонкой связкой ржавых дней.
Оттого и нет на свете
Песни узника грустней.
"Раскройся, гордый небосвод..."
Раскройся, гордый небосвод,
Хоть слово человеку выкинь.
Ты блещешь бездной светлых вод
И дремлешь их молчаньем диким.
И дня серебряного зной,
И ночи синие колонны
Обрамлены голубизной
И тишиною непреклонной.
И мы клянемся под тобой,
И мы целуем и желаем,
И ты огромный голубой
Ни словом нам, ни даже лаем.
И лишь горят орбиты звезд,
Белками страстными сверкая,
И где-то за мильоны верст
Тоска по нас иного края.
"Мы бродим все в стране одной..."
Мы бродим все в стране одной,
Вскормила нас одна волчица,
Чтоб вечный город под луной
Могли мы строить научиться.
В стране одной и я, и ты.
Мы все, как Пушкин, любим осень.
Но лишь различные цветы
Оттуда мы домой приносим.
Кто сумрачный чертополох,
Кто розу ясную, живую...
И говорят, что первый плох,
И лишь вторые торжествуют.
Да будут все они равны,
Что в свежей той росе блуждали.
Их радовали те же сны,
И те же их манили дали.