"Поцеловать тебя не сметь..."
Поцеловать тебя не сметь.
Пустынна площадь рынка,
В сухой пустыне бродит смерть,
Сухая бедуинка.
Твой призрак легкий и пустой
В плаще полупрозрачном
Снует веселою мечтой
В моем уюте мрачном.
Всё тот же вольный как живой
Ты песню строишь пышно,
Ты шлешь нам крик, подарок свой,
А нам его не слышно.
"Вокруг земли, которой нет..."
Вокруг земли, которой нет,
Чей только отблеск мной созерцан,
По приказанию планет,
Луной неверной бродит сердце.
Оно меняет смутный лик.
Он заострен, не трогать грани.
Лишь тот, кто в мире был велик,
Тот знал, как лунный коготь ранит.
И в мире вянет виноград,
И умирает запах нарда,
И был как я закату рад
Мой вечный прадед Леонардо.
Он Монну Лизу прятал так
От мира, солнца и соседей,
Что говорил о нем простак,
Что льет он золото из меди.
И в мастерской молчала мгла,
Лишь мастер знал, кто дышит близко.
Но пыльный полог содрала
Рука развратного Франциска.
"Рифма редкая, за косы..."
Рифма редкая, за косы
Я тебя приволоку,
Чтобы звон свежеголосый
Ты влила в мою строку.
Будь моей подругой близкой,
Ребра строк моих точи,
Чтоб в веках – как обелиски,
Чтоб в мгновеньях – как лучи.
Сердце в пепел, но из пепла
Птицей вспыхивает вновь,
Чтоб в огне росла и крепла
Металлическая кровь.
Каждой жилки коридорчик
Полон красною толпой.
Кровь бунтует, трупы корчит,
А живые скрылись... Пой...
"Как жаль, над вами я не ник..."
Как жаль, над вами я не ник,
Свинцовые страницы книг,
И к чтенью, медленному чтенью,
Страдаю с детства гордой ленью.
Я разрезал не раз, не раз
Янтарный том как плод преспелый,
Но муза легкая мне пела
И песнь бросала в пасти глаз.
И нет, не я, она, она
Своими тонкими руками
Бумагу претворяла в камень,
Ласкала лепестками сна.
Зачем, зачем, – я каюсь ныне, –
Я сердцем собственным был сыт?
Ужели жаждущих в пустыне
Слюна скупая утолит?
"Толпятся дни туманным роем..."
Толпятся дни туманным роем,
Горит зари печальной флаг,
И мы с безумным смехом строим
Огромный светлый саркофаг.
И голубые трупы бревен
Веселым будим топором,
Чтоб каждый угол свят и ровен
Был в рыжем срубе гробовом.
Он будет как закат огромен,
Бои не вспыхнут из-за мест,
И в тишине, как в древнем громе,
Увидим тот же меч и крест.
"Колчаном чудным ополчу..."
Колчаном чудным ополчу
Неумирающую душу,
И легкий знак я дам лучу
И купол бытия разрушу.
И телеса нагих богинь
Тысячелетней вспыхнут данью,
И не «да будет» – крикну «сгинь»
Бессмысленному мирозданью.
Пусть мрак под властью колдовской
Еще морозней и пустынней,
Пусть вечная душа тоской
Как черной красотой застынет.
"От двух Европ до трех Америк..."
От двух Европ до трех Америк
Ты растянулся, сумрак мой.
Лишь молния тебя измерит
Позолоченною тесьмой.
И продиктует гром сердитый
Свой непрощающий закон,
Чтоб вечным другом Афродиты
Я в наказанье был рожден.
Из пены времени, из камня
Застывшей земляной волны,
Среди морозного сверканья
Настороженной вышины.
И в коридорах узких улиц
Ищу я вас, глаза без дна.
У двери буду караулить,
Откроет, может быть, она.
Но тщетно, с каждым веком меньше
И ниже, ниже гордый взгляд.
Лишь восковые манекенши
Из парикмахерских глядят.
О, женщина живая, где ты?
Не по тебе ль тоска веков?
Желтеет мрамор, в прах одетый,
Зовет нас темный твой альков.
"Я мрак вселенной опоясать..."
Я мрак вселенной опоясать
Хочу орбитой роковой.
Душа, как хищная неясыть,
Не утоляет голод свой.
И жестко, жестко оперенье
Отягощенных тьмою строк.
По круговой большой арене
Меня ведет с улыбкой рок.
И звезды прячутся и свищут,
Лучами раздирая рты.
О, где найти такую пищу,
Чтоб крикнуть просто: хлеб мой, ты!
"На растерзание ребенку..."
Т.Ш.
На растерзание ребенку
Я книгу мук своих отдам,
Я зацелую ту ручонку,
Что разорвет их пополам.
Мой белый бархатный звереныш,
Я от тебя не отойду,
Пока глазенки не уронишь
В моем ликующем саду.
На солнце так блестит твой бархат,
О, то не солнце, это я,
Мой синий небосвод распахнут,
И солнцем грудь видна моя.
Малютка, на, бери скорее
И на кусочки разорви,
Мои лучи тебя согреют
Теплом неслыханной любви.
"Я говорю с огромными ветрами..."
Я говорю с огромными ветрами,
Волнующими звездные поля,
И Джиокондой в золоченой раме
Поет старинная душа моя.
У пресмыкающихся полдесятка
Белесых чувств, пять клавишей искусств.
Душа лишь чует, как целует сладко
Зазвездный вихрь ее багряный куст.
И щупают слепцы льдяную раму
И не горят улыбкой золотой,
Как в паутине трещин темный мрамор
Великолепной флорентинки той.
"Знаю девушку худую..."
З.С.
Знаю девушку худую,
Омраченную всегда,
Я ничем не расколдую
Скрытого ее стыда.
Он, быть может, тот, который
Тайну рая развязал.
Никнут веки, словно сторы
Именитых темных зал.
Кораблями бродят думы,
Об утесы бьют кормой,
Волны ветер мнет угрюмый...
Ах, когда бы грудь волной!
"Вздыхаем часто мы, и «так-с», и «так-то-с»..."
С.А.
Вздыхаем часто мы, и «так-с», и «так-то-с»
Разочарованно мы говорим.
Душа – песок, и там кровавый кактус,
И там арена, цирк и пьяный Рим.
И, если церковь на Москве мы встретим,
То не находим в сердце крепких слов,
За то, что пахнет Александром Третьим
От позолоты сонной куполов.
Мы рифмы старые сейчас калечим,
Для крыльев ноги отрубаем их,
Чтоб слово уносило нас далече,
Чтобы кричал с вершин орлиный стих.
И эхом разрастается упругим
В ущельях мозговых вершина та,
И по страницам роет полукруги
Змеиных строк стальная нагота.
"Мне нравится медлительный твой сказ..."
Н.М.
Мне нравится медлительный твой сказ,
Как древний мед, сгущенный и тягучий,
И поворот монгольских этих глаз,
И этих скул задумчивые кручи.
Змеею прохладительной восток
Вплетен в твои пленительные строки.
Ленивых рек в них вижу я поток,
И зорь пустынь в них замысел высокий.
"По воле рифмы ковкой и богатой..."
По воле рифмы ковкой и богатой
Твой парус режет бурю и грозу.
А я взлюбил жестокие раскаты,
И глыбы туч строками я грызу.
Звенят зарниц платиновые бранши,
Одежду новую земле крою,
Чтоб увядал закат не так, как раньше,
Чтоб день иначе цвел в родном краю.
По нитке ты развязываешь узел,
А я его как Александр – мечом,
Моей завоевательнице-музе
И конь, и колесница нипочем.
"В такую мглу и глушь сырую..."
В такую мглу и глушь сырую
Возьму перо я, но в бреду
Я никого не обворую,
А самого себя найду.
Быть может, нового героя
Создам без Рима и гусей,
Иль вновь понадобится Троя
И хитроумный Одиссей.
У строф строжайших есть проломы,
И я через проломы те
Введу коня тропой знакомой,
Коня с героем в животе.
С живыми факелами смеха
Оттуда вылезу я сам
И побегу легко как эхо
По переулкам и садам.
Там пусто, никого в живых нет,
В гареме спит их старый князь…
И Троя мраморная вспыхнет,
Чтоб Илиада родилась.
"Опять в цветах знакомый челн..."
Памяти Брюсова
Опять в цветах знакомый челн
Готов к отплытью в край незримый,
Рояль по каплям грусть прочел
О том, что люди – пилигримы.
О том, что бродят по мирам
Они с зажженными глазами
И оставляют здесь и там
Свой след горючий и упрямый.
То звон не клавишей, а волн,
Реки подземной гул глубокий…
Ему мечта была как вол,
Пахал он каменные строки.
И он работать заставлял,
И сам затепливал он страсти.
Раскройся, круглая земля,
Прими того, кто звался мастер.
ЗАВЕЩАНИЕ
Отправьте мой труп в крематорий
И пепел серебряный мой
В морском схороните просторе,
Смешайте с подводною тьмой.
Портрет мой в музее повесьте
Средь рыцарей тучных и дам,
Пытайтесь в пустынях известий
Моим поклониться трудам.
И вспыхнет в эфире нирвана,
Взлетит голубая кровать,
И буду я демоном рваным
Ко встречным мирам приставать:
Глазами пустыми не мерьте,
Бродил я, бродить буду впредь,
Подайте мне капельку смерти,
Я снова хочу умереть.
"В глубокой памяти лежит Египет..."
В глубокой памяти лежит Египет
Как Нила голубого узкий гроб,
Самум времен песками не засыпет
Его таинственных змеиных троп.
Там предок мой босой и загорелый
Для пирамиды делал кирпичи,
А солнце в спину посылало стрелы
И золото в заспинные бичи.
Но вечная Изида страсть коровью
Доныне льет из темноты веков
И обжигает африканской кровью
Наш европейский ледяной альков.
"Звучат прозрачные колосья..."
Звучат прозрачные колосья
Моих волнующихся строф
Средь пустоты и безголосья
В дыму и пепле катастроф.
Мужчина-ветер, крепкий ветер
Нашел в странице борозду,
Цветут слова, звенят и светят,
Похоже слово на звезду.
О, зерна мира, вам спасибо
За мудрый порох ваш седой,
Строфой взорвались вы красиво
Над сокровенной бороздой.
Быть может, много, много зерен
Ронять в страницы суждено,
Пока не выдохнутся зори,
И мир не упадет на дно.
"Я выглянул из глубины..."
Я выглянул из глубины
Как населенный материк,
Во мне леса расплетены,
Там птичий смех и зверий крик.
Шумит деревьями кругом
Высокий папоротник там,
Лучи танцуют босиком
По кружевным его листам.
И мудрая как смерть змея
Струится тихо меж камней,
У ней стальная чешуя,
Глаза зеленые у ней.
И где бессменная весна,
Где пьяный пальмовый уют,
Там диких мыслей племена
Друг другу яд и стрелы шлют.
"Я знаю, будут эти годы..."
Я знаю, будут эти годы,
Я буду жечь тебя везде,
Твои коротенькие оды,
Твои моления звезде.
И как Некрасов, где ни встречу,
Тебя я вырву из руки,
Чтоб кинуть в огненную сечу
Твои страницы-лепестки.
И лишь безжалостные други
Тебя на полках сохранят,
Мой первый голос неупругий
Им будет жечь глаза как яд.
А я торжественный и строгий,
Сегодня недовольный той
Вчера лишь найденной дорогой,
Взойду по лестнице крутой.
Взойду туда, где так высоко,
Что больше нет уже дорог,
Где месяц как янтарный сокол
На голубой охоте строк.
"Увянет столп огня туманного..."
Увянет столп огня туманного,
И в ночь блестящую как миг
Перепишу себя я наново
И уничтожу черновик.
Обыкновенной крепкой поступью
Пойду к земному рубежу.
Нектар властительный я просто пью,
Так вопрошающим скажу.
Я выгну выпуклее паруса
Пустыню лунного чела,
В пустынном сумраке состарюсь я,
Но будет старость мне светла.
И скажут, был таким напористым
И мудростью теперь остер.
Так не трещит, пресытясь хворостом,
Согревший путника костер.
"Растет, растет железный ропот..."
Растет, растет железный ропот,
Асфальт седой насквозь прогнил,
И фокстротирует Европа,
Качая женщин как огни.
И революции боятся
Берлин и Лондон, и Париж…
Ланита римского паяца,
Не ты ль пощечиной горишь?
О ты, изрытый морем Запад,
Ты держишь в скрюченных перстах,
Как подагрическая лапа,
Свое отчаянье и страх.
А я у Азии-толстушки
Снимаю комнату свою,
Мне снится Африка, где Пушкин
Бродил в торжественном краю.
И древний хаос, хаос древний,
Кому созвездья – кандалы,
Я воспеваю всё напевней
Средь надвигающейся мглы.
"Зазвените, строки золотые..."
Зазвените, строки золотые,
Слово, птица вольная, не трусь,
Облети ее с телег Батыя
До кремневых башен, эту Русь.
Помолись крутым тягучим карком
Над коньками кукольных царей,
В ледяном их доме, злом и жарком,
Самоваром песню разогрей.
Пусть та песня говорит как ветер,
Ведра удали вскипают пусть…
Ни в одной стране на белом свете
Так на радость не похожа грусть.
"До ряби строф ты мной созерцан..."
До ряби строф ты мной созерцан,
Вооруженный блеском свет,
В плену мерцающего сердца
Сгнивает ум, таков поэт.
И скука, пламенная скука
По холоду каких-то правд,
Мне звездным шепотом: а ну-ка,
Создай невиданный ландшафт.
Деревья новые наполни
Нездешней влагой голубой,
Арканами каленых молний
Лови глаза и громом пой.
Но над толпой не издевайся,
Не говори: она слепа.
Не то… начнется катавасья,
Поколотит тебя толпа.
"Во мне ночами разбираться..."
Во мне ночами разбираться
Пииту будущих времен,
В невольный звон аллитераций
Невольно будет он влюблен.
Среди слогов неразберихи,
Поднявши палец к небесам,
Найдет неслыханный пиррихий,
О чем не ведал мастер сам.
И про себя он скажет: я бы
Писал анапестом скорей,
Но так всегда, влюбленный в ямбы
Не презирает и хорей.
Возьмет чугунный амфибрахий,
Которым можно мир столочь,
И за свои длинноты страхи
Его объемлют в эту ночь.
"Волны – строки, мели – рифмы..."
Волны – строки, мели – рифмы,
Срифмовал Творец-Чудак.
Попадем с тобой на риф мы,
Если в самом деле так.
Наша старенькая шхуна
Разлетится в пух и прах,
Будем лакомы бурунам
И акулам на пирах.
Суша – проза, суша крепче,
Но Творец морями – свет.
Мне душа неслышно шепчет:
Ах, зачем он был поэт!..
"Не знал ни пота, ни испарин..."
Не знал ни пота, ни испарин
Я за работой звуковой.
Я между строф бродил как барин,
Простор обозревая свой.
И рожь вселенной колыхалась,
И звезды голубели в ней,
И облаков клубился хаос
По черепам прошедших дней.
Их там лежало без предела,
И лоб у каждого разбит,
И ночь огромная глядела
Из провалившихся орбит.
И шевелилось слово робко
В утесе розовом виска,
И на плечах тряслась коробка,
Где билась пленная тоска.
"Была больная и рябая..."
Была больная и рябая
Ты от когтей придворных свор,
Великий страх царям вшибая,
Тебя дробил за вором вор.
Топор твой был разнообразен,
Палач твой весел был и пьян…
Перекрестился Стенька Разин,
И поклонился Емельян.
Был твой Борис гостеприимен,
Визжала кость под зубом пил,
И не один печальный Пимен
Пергамент правдою кропил.
И черепа дешевле крынок,
Стучит, стучит сухой затвор.
И где казнили – нынче рынок,
И мелко стало слово: вор.
К АНТОНИЮ
Знаменит ты, мой Антоний,
На весь мир прославлен ты.
В золотом ночном притоне
Пьют вино твое плуты.
Все, кто слушает впервые
Строфы гордые твои,
Опускают тяжко выи,
Умирают от любви.
Шлют прозрачные приветы
Мне глаза прозрачных дев,
Рукоплещут мне поэты,
Глухоту преодолев.
Ты прекрасен, мой Антоний,
Не одной лишь красотой,
В темный мир потусторонний
Ты ушел не холостой.
Знать, недаром, не пустынно
В знойный день ты сотворен.
У тебя три славных сына:
Зигфрид, Марий и Нерон.
ЛУНА И СЕРДЦЕ
Есть миры, у них четыре
Или три луны иль две,
Там объятья жарче, шире
На серебряной траве.
И сердец число такое ж
Там в груди устроил бог,
Ты ж на грудях храмы строишь
Двух иль трех иль четырех.
У планеты нашей тоже
Были две луны, когда
Мы в лягушек пестрой коже
В тине квакали пруда.
Целых сердца два стучали,
Барабанных палок две,
По душе у нас, печали
Чтоб не снилось голове.
Сразу мы двоих умели
Полюбить навек тогда,
В сложной сладости похмелий
Мы не ведали стыда.
Но одна луна увяла,
Стали падать лепестки,
Метеоры карнавала
Именинницы-тоски.
И теперь одной луною
Ты нам, небо, льешь зарю,
Но за то, что сердце ноет
Лишь одно, – благодарю.
Любим ж не одну, напротив
Даже больше чем, когда
Плащ лягушечьих лохмотьев
Нам накинула вода.
Нам спины кусочка мало
На пиру, где стол – кровать,
Тело всё до дна бокала
Нам блаженство выпивать.
С кровью пенной, со слезами
Меж тончайших наших струн
Разыскали в сердце сами
Лепестки мы новых лун.
И, быть может, то не скоро,
Но то будет, – от вина
Разлетится в метеоры
И последняя луна.
Лепестками будут плавать
В ночь глухую, и цвести
Будет сладко ими заводь
Вместо сердца там в груди.
Там пред смертью будет плакать
Лебедь розовый любви,
Небеса в земную мякоть
Звезды вывалят свои.
Будет жизнь – струны лишь трепет,
Будет жизнь – соитья дрожь,
Миг лишь, миг ее нам слепит,
Но тот миг на луч похож!
Май 1920
"Не певец такой-то масти..."
Не певец такой-то масти,
Льющий звуков благодать, –
Я хочу быть страшный мастер,
Я хочу вам хаос дать.
Не священная водица,
В бездне хаоса – вино,
Сединой вино гордится,
Древним золотом юно.
Ваших душ литые чаши
Я наполню тем вином,
Виночерпий величайший
Буду я в краю земном.
Вы почуете зачатье
Веселящихся миров,
До созвездий раскачайте
Человеческий покров.
И когда родится слово,
Замычите, строки, вы,
Что в пещеру тьмы лиловой
Принесли дары волхвы.
"Как накрахмаленному негру..."
Как накрахмаленному негру
Мне было тесно и смешно,
Я в группах был, и был я вне групп,
Я воду пил и пил вино.
Но оставался всюду трезвым, –
Мне хаос пел с пустого дна.
Мы отказали наотрез вам,
Содружества и ордена.
С востока мы пришли на запад,
Мы беспощадны как восток,
Ваш темный храм для нас не заперт,
Наш пламень весел и жесток.
Всё, всё, что свято сберегли вы,
Чем лиры пенили и рты,
Схвачу как варвар горделивый
Для благодарной простоты.
"Прощайте, гордые как трупы сны..."
Прощайте, гордые как трупы сны,
Опять клубитесь в ледяном просторе,
Вас типография, как крематорий,
Сожгла до пепла черной тишины.
Страницы-урны до краев полны.
Шум вечности, которому мы вторим
Враждой времен и блеском их историй,
Впитали вы дрожанием струны,
Теперь свой темный трепет всем кричите.
Быть может, в мире нет вас нарочитей,
Торжественнее вас, быть может, нет.
Иль, может быть, вы строк иных зачаток?
Мне всё равно, во мне печаль планет
И боль непоправимых опечаток.