"Изрыты берега соленой тьмой..."
Изрыты берега соленой тьмой,
Кощунствует в песке священном Каспий,
Тайга могучая, могучи распри,
Гримасничает чернозем немой.
А те, что разбежались, вновь домой
Бегут из дальних стран, их сердце – аспид,
Им снится тот, который где-то распят
И бродит в мире с нищенской сумой.
Отчизной штормов стала Русь, добычей
Ветров, а в облаках безмолвье бычье…
Гренландия студеная бледна,
Над Византией солнечная вечность,
И над равниной высохшего дна
Иных морей клокочет бесконечность.
"Гипербореи мы, гипербореи..."
Гипербореи мы, гипербореи,
За тьмою льдов мы нить времен плетем,
И ни водой и ни сухим путем
Нас не постигнут вскормленники Реи.
Их вянут паруса, косятся реи,
Плащи насквозь истерзаны дождем,
А мы тысячелетия ведем,
Сквозь ямбы и сквозь лютые хореи.
Цефей над нами бродит золотой,
Кассиопея блещет красотой
И медленно глядит на хвост Медвежий.
Под нами пыль и суета земли,
Качаются у бронзовых прибрежий
Лишь груженные бурей корабли.
"Мы древние кривые караваны..."
Мы древние кривые караваны,
Мы временем земным нагружены,
Не можем позабыть родной страны,
И в чуждый край бредем обетованный.
Мы знойные разбойные сыны,
Лучами стрел у нас полны колчаны.
Главарь наш, дерзкой славою венчанный,
Бренчит на струнах бронзовой зурны.
Будь проклят, столп обманчивый и вражий,
Рассыпчатый как звезды и миражи.
Слабее золота твой желтый щит.
За нами блеск иной, как ужас, тихий,
Могучий как былые Псамметихи,
Так тускло только платина блестит.
"Магическая память, помоги мне..."
Магическая память, помоги мне,
В зеленое былое увлеки,
Широким шелестом лесной тоски
Расти, земля, в моем студеном гимне.
Метели голубые далеки,
Уж белой сухости не видно зимней,
Веселых дикарей гостеприимней
Коричневого марта ручейки.
Пора бродить по древним переулкам,
Где на заре времен в затишьи гулком
Топтал вот эти камни Тохтамыш.
Не буду петь огонь грядущей сечи,
Я песней всполошу давно прошедший,
Но Пугачева слышавший камыш.
"Раскидистый и низкий небосвод..."
Раскидистый и низкий небосвод,
Под ним сбирали жатву бранной дани
Десницы божьи, а людские длани
Нежданно уводили жен и скот.
По тощим ребрам этих мертвых вод
Челны скользили с тайнами посланий,
И мгла безлунная была желанней,
Чем обнажающий весь мир восход.
Дубравы, где при грозном Иоанне
Разбойным свистом раздирали рот,
Поля немые в матовом тумане.
Как звезды несосчитанный народ,
Страна, что не живет, а вечно ждет,
Народ, чья жизнь проходит в ожиданьи.
ПРЕДОК
Под куполом горячим и нагим
Зеленого раскидистого неба
На берегу шумящего Мареба
Родился абиссинец Ибрагим.
Он был пленен и был судьбой храним,
Не знаю, Петр прозорлив был иль не был,
Но черным он подарком не погребал
И как с приемышем возился с ним.
А он не забывал родной погони,
В ушах стоял последний стон Лагони,
Что брата восьмилетнего звала.
И ревности жестокую науку,
Веселое блаженство ремесла
Он передал задумчивому внуку.
"Твой медный месяц для певцов твоих..."
Твой медный месяц для певцов твоих,
Больных огнем твоей дрожащей грусти,
Которой полон каждый пыльный кустик
И каждый стебелек полей сухих.
В каком безмолвии, в пустынях чьих
Раскроет сумрак столько звезд-соустий,
Трепещущих, сосущих всех, кто впустит
В свой тихий дом ночной бродячий стих.
В твоем живу я городе громоздком,
Твой медный месяц светит слабым воском
И тайно тает в медленном хмелю.
Брожу по набережным опустелым,
Шатанье праздное толпы люблю,
А я один с душой своей и телом.
"Когда перегрызутся все собаки..."
Когда перегрызутся все собаки,
И землю-мать объемлет тишина,
Взойдет над миром белая луна,
И звезды заблестят в полдневном мраке.
Пустынные поля и буераки
Скелетами усеют племена,
И рухнут как от крепкого вина
Милан и Кельн, Иван и наш Исакий.
Лишь тот, кого манила эта мгла,
Кто в пушки перелил колокола
И шел с оркестром к светопреставленью,
Лишь тот безумец не погибнет сам
И морду благородную оленью
Подымет к равнодушным небесам.
"Был силой богатырской славен Муром..."
Был силой богатырской славен Муром,
Дубовою дремучестью лесов,
И громы соловья и слезы сов
Катились по ночам во мраке хмуром.
И в домике Яги дрожал засов,
Она молилась бесам белокурым,
И кошка черным горбилась лемуром,
И мышь дружила с циркулем часов.
И выезжал из муромского леса
Илья, конем на пастбищах Велеса
Колодцы вышиб, в даль глядел и в близь.
Крестясь, он византийский чтил обряд твой,
Рудая Русь, умытая Непрядвой,
Чтоб витязи твои перевелись.
"По кольцам города трамвайный бродит гром..."
По кольцам города трамвайный бродит гром,
Кудрявым трауром клубятся тротуары,
В поля небесные летит с планеты <старый>
Град жесткой музыки в сиянии сыром.
Лучи полдневные слабей земных солом,
Легко ломаются от сумеречной кары,
И солнце выбито, заходит за бульвары,
И звезды спутаны, лучистый бурелом.
А утром небеса кичатся урожаем,
Мы снова город свой грозою заряжаем,
И то же самое, что было и вчера.
Лишь зайцы желтые смелеют понемногу,
Танцуют на столе вкруг строгого пера,
И я по их следам ищу свою дорогу.
"Сохатый зверь кричал и выла рысь..."
Сохатый зверь кричал и выла рысь,
Почуяв кровь соленую Редеди,
Двенадцатипудовые медведи
Ломали чащу, с лешими дрались.
Языческой луной блистала высь,
Касожские полки – для волчьей снеди,
Победный пир справляли их соседи,
И лебеди с Баяньих струн лились.
Среди племен, что вырастила Припять,
Я не был, мне дано сегодня выпить
Твое, Россия, жесткое вино,
За круговым столом разгулы те же,
И медного ковша сухое дно
Мне кажет блеск улыбки печенежьей.
"По Чуди древней, родине Ильи..."
По Чуди древней, родине Ильи,
По густо шевелящимся погостам,
По мудрым городам, по их помостам
Кирпичные краснеются кремли.
Извилист известняк, в земной пыли
Веснушчатый гранит, по мягкокостым
По берегам песчаным под норд-остом
Смирившиеся камни полегли.
Они древнее золота и нефти,
При фараоне, может быть, Менефте
Уж их тесали темные рабы.
Они молчат, грядущие скрижали,
Чтоб в красный час восстания судьбы
Их дождь гремел и стены дребезжали.
"Со свистом кланялись Малютам плети..."
Со свистом кланялись Малютам плети,
Горбатые кряхтели топоры,
Колесовали бы до сей поры,
Когда б свинец не полюбили эти.
Купцы преподнесли Елизавете
За грамоту алмазные дары,
Короны колебались от игры
Камней своих, единственных на свете.
Степан и Емельян зажгли восток,
Но был еще не предназначен срок,
И двадцать пятый год повис над мглою.
Лишь год семнадцатый, год красных пург,
Тебя унять пожарною кишкою
И то мечтал лишь глупый Петербург.
"Под кожей розоватой не темно..."
Под кожей розоватой не темно.
Там странный свет и гам неугомонный,
Скребутся мышцы, бегают гормоны,
И в жилах бьется липкое вино.
В костях темней, в груди веретено,
И легкие как улья виснут сонно,
И череп как орех и умудренно
В нем серое ядро разделено.
И древний звук оттуда я исторгну,
Я оглашу пустующую стогну
Покинутой столицы роковой.
Петровские каналы в баркароле
Прошедшего и не услышат вой
Души, чьей плоти дни не побороли.
"Слабей чем снег и платины плотней..."
Слабей чем снег и платины плотней
Нежданных строк нестойкие металлы,
Они трепещут миг, их гребень алый
На всходах и закатах древних дней.
Нам не забыть, как Рим громили галлы,
Как Русь рыдала, и текли по ней
Стада татар, верблюдов и коней,
И воины с угрюмых льдин Валгаллы.
И проходил волгарь, и скиф, и серб.
Без молота сиял в лазури серп,
Насиловали пленниц на просторе.
И выл огонь по русским городам,
Чтоб черными зажглась цветами там
Культура: шахматы и крематорий.
"С крылами деревянными война..."
С крылами деревянными война
До смешанного с пьяной кровью пота,
Освобождают мутного кого-то,
Прокопченного сумерками дна.
Не спят рога, не стынут стремена,
На зверя неизвестного охота,
Карикатурной тенью Дон-Кихота
Великая земля облачена.
Не смуглые овалы Византии,
В углах висят холодные витии
С губами голубыми лебеды,
Но с черепом веселым как колено,
И красен блеск лампадочной звезды,
Качающийся в зеркале вселенной.
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Художник, презирающий Шекспира,
Мудрец, юродствующий во Христе,
Застывший в своенравной простоте
Средь звездного ликующего пира.
Русь корчится от красных губ вампира,
Убожество людское на кресте,
И это белокаменные те,
Что кинули Девкалион и Пирра.
Выслушивал Каренина и моль
Ловил юрист, Бетховена бемоль
Убийца слушал, ревностью убитый,
Пил пунш Наполеон в Бородине,
И чурку Петр строгал, а Шакловитый
На дыбе выл с быками наравне.
"Мы правнуки Персея, к Андромеде..."
Мы правнуки Персея, к Андромеде
Несет крылатый конь безумных нас,
Неугасимый светит нам Парнас
Всем ужасом космических комедий.
Медузы кровь блуждает в нашем бреде,
И каменеют дни от наших глаз,
И зорь тускнеет розовый атлас,
И золото светил мутнее меди.
Мы в жадной памяти как в кладовой
Храним вселенский хлам, и бури вой,
И клочья туч, и мертвый блеск жемчужин.
В пустынный час восстания и бед
Мы вспоминаем всё, и свят, и нужен
Не нужный никому наш звонкий бред.
"Разбухла от наследия Кучума..."
Разбухла от наследия Кучума
Большая деревянная Москва.
Едва стерпела царствованья два, –
В чухонский мох Петра упала дума.
И обросли гранитом острова,
И парус взвыл, и вспухли ребра трюма, –
Ты русскую Венецию угрюмо
Воспитывала, мутная Нева.
Твои поэты падали от славы,
Твои хищный герб распластанный безглавый
Звездой окровавленной блещет мне.
Опять Московия, но в ковкой дрожи
Мне купола стеклянного дороже
Твой медный конь на каменной волне.
"Согнулись коренастые титаны..."
Согнулись коренастые титаны,
Вцепились пальцами в утес крутой,
И он взлетел над мрачной пустотой,
Зажженный мощью, мощью неустанной.
В планету он расцвел, моря и страны
На нем сверкнули свежей пестротой,
Качнулись тени на планете той
Под тяжестью лучей из тьмы пространной.
И время мировое пролилось,
И треугольными рогами лось
Зеленый сумрак рощ продрал, кровавясь.
И в синях бездн как пурпур стал коралл,
И твердь зажглась, и в плод созрела завязь.
Брат человека в мире умирал.
ВАРЯГИ
На башне ночи звездный циферблат
Показывает времена и числа,
Пустых Весов застыло коромысло,
И меркнет ненасытный блеск Плеяд.
Капризные кометы шевелят
Хвостами, вечность скислась и повисла
Как путь для нас, мы гости Гостомысла,
Мы володеть пришли, наш взор крылат.
Мы севера крутая Финикия,
Из дерева чудовища морские
У нас приделаны к носам челнов,
Мы горные торжественные кряжи
Покинули для ваших валунов,
Мы вас оттачиваем по-варяжьи.
"Как попугай породы какаду..."
Как попугай породы какаду
Пестреет век, свободным нареченный,
И вождь, и литератор, и ученый
Кричат бессмысленно: иду, иду.
И за оградой в голубом чаду,
Бледнея и краснея как пионы,
Блуждают молчаливо чемпионы,
Свой ход обдумывая на ходу.
Я верю в каменную вечность мата,
Земля не будет как сейчас лохмата,
Как мрамор будет лысая земля.
Стрела умрет нетронутой в колчане,
Ни слон, ни конь не рассекут поля,
Вничью сыграют сумрак и молчанье.
"Вы рыжей тяжестью грозите странам всем..."
Вы рыжей тяжестью грозите странам всем,
Вы позвоночник свой коричневый и серый
Стеной косматою воздвигли, Кордильеры,
Над миром пламенным вопросов и поэм.
Константинополь как разграбленный гарем,
В Берлине – Дауэс, в Париже спят химеры,
Американские построят инженеры
Запруду длинную и отведут Голфстрем.
Ты, дочь воздушная далекой Финикии,
Забудешь мягкие объятия морские,
Узнаешь белого морозного быка.
С корыстью золотой на ледяной орбите
Размерные твои плечистые бока
В порфиру грубую закутает Юпитер.
"Не трав изнеженных оранжерея..."
Не трав изнеженных оранжерея
Мой ствол вскормила влагой тепловой,
Ямбической качаюсь я листвой,
Отряхивая редкий блеск хорея.
В пространстве лютом головою рея,
Бурана времени я слышу вой,
Мгновенья захлебнулся рот кривой
В тысячелетии гиперборея.
О, хвоя вечности, ты никогда
Не осыпаешься, крепка звезда,
Привинченная к полюсу льдяному.
Лишь хрупкий золотой метеорит
Слетит на радость карлику и гному
И мотыльком в пустынной мгле сгорит.
"Не верю в предсказание погоды..."
Не верю в предсказание погоды,
Что послезавтра будет нам тепло
И весело в небесное стекло
Окунутся крылатые народы.
Нам пел давно пророк длиннобородый,
Что грянет час, исчезнет в мире зло, –
Но не одно столетие прошло,
И вновь текут и нас уносят годы.
А я пою и несказанно рад,
Что в мире увядает виноград.
Как хорошо, что вас, антициклоны,
Не обуздала узкая узда,
Без правил дуете, и непреклонны
Веселые седые холода.
"Был голос дан и флейтам и валторнам..."
Был голос дан и флейтам и валторнам,
И вытянулись бледные смычки,
Высокий человек волной руки
Миры толкал в дыму нерукотворном.
Плясала музыка, огонь над горном,
Ковался меч Моцартовской тоски,
У человека крикнули зрачки,
Он всем оркестром выстрелил в упор нам.
И полный зал дыханье затаил,
И холод звуков, звуков, не могил,
Впивали мы, не люди и не звери.
Немая вечность, свежая как лед,
С глазами ядовитыми Сальери
Свершала в наших душах свой полет.
"Оранжевое солнце без лучей..."
Оранжевое солнце без лучей,
В морозе город скрючился алмазном,
Клубится воздух розовым соблазном
И синий снег и крепче и звончей.
Кто город выдумал, приказчик чей
Раскрыл свой переполненный лабаз нам,
Нам утонувшим в ритме непролазном,
Ворочающим гущу рифмачей.
О, мы, кто быстрым светом фейерверка
Ломает метр, кто рифму исковеркал,
Кто с прозой породнился наконец.
И выделяется из прочих граждан
Походкою стремительной гонец,
Которому как истина мираж дан.
"У нас теперь земля кудрявый вертоград..."
У нас теперь земля кудрявый вертоград,
Утихли племена, и почва по-марксистски
Всем поровну родит лиловый виноград
И виноградины длиннее чем сосиски.
Менефты, Цезари, Людовики, Франциски,
В песчаном золоте почивший маскарад,
Мы предъявили вам таинственные иски,
Сухие мертвецы, наполнившие ад.
Вы в масках золотых, народ вы все коронный.
У нас из золота удобнейшие троны,
На них поденщики сидят как короли.
На этих королях порфиры из мочалы…
Лишь ваш веселый прах, сияющий в пыли,
Для песни черпает пиита одичалый.
НЕРОН
Как Илион пылал со всех сторон
Огромный Рим, от пламени пернатый,
Валились равнодушные пенаты,
Бесплатно их переправлял Харон.
В скоте и людях был велик урон,
Красноречиво зарево сената.
В ту ночь я цвел, и с башни Мецената
Я пел себя, лирический Нерон.
Я слово подымал как меч убийца,
Мне было весело глазами впиться,
О, розовая ночь, в плеча твои.
Развратный снился мне Приам и некий
Могучий жрец в объятии змеи,
Я Лакоона пел в тиши Сенеки.
К МУЗЕ
Властительная выгнутая вся,
Ты хороша в сонетном кринолине,
Я не стыжусь твоих старинных линий,
Их мрамор не покроет ржа сия.
Она в опавшем октябре, гася
Последние цветы, листва в долине
Железной саранчой лежит и длинен
Тот путь ее, что в вихре начался.
Метель стиха, гуляй по сонным жилам,
Крепчай, мороз, на диво старожилам,
Их медленную память ледени.
Я буду мчаться по замерзшей Лете,
Я буду петь дымящиеся дни
И черные шатры ночных столетий.
"И караван горбатый неуклюжий..."
И караван горбатый неуклюжий,
И выгнутый как птица быстрый конь,
И женщины, и звезды, – испоконь
Вы наши пленники, у нас в подслужьи.
Зато стихи – белей чем жир белужий,
Красней чем угасающий огонь, –
Поем под храп немокнущих погонь,
Разбрызгивающих моря как лужи.
Не от того ль не солона трава,
Не жалят наши горькие слова,
Отточенные медленно и наспех,
И нет охотников не оттого ль
В пустынных временах, в горючих распрях
На прохладительную нашу боль.
"Обыкновении фрески в Санта Кроче..."
Обыкновении фрески в Санта Кроче,
Не выцвел желтый Джотто, никогда
Коленопреклоненные года
Петь не устанут красок узорочье.
Кратчайший к наслажденью путь, короче
Не отыскать в веках, ничья звезда
Так не бывала долго молода
В соборах тьмы под карканье сорочье.
Кто любит Леонардо и его
Последовательное торжество,
Не может не любить и флорентийца,
Умевшего в ночи еще полней
Неуловимым светом воплотиться
В движениях и ужасе теней.
"И взял он вместо камня и металла..."
И взял он вместо камня и металла
Могучий лед и высек липкий лик,
И радуги восточных майолик
В морозном воздухе скула метала.
И рыхлая губа была не тала,
Всё крепко блещет, раз мороз велик.
Красиво, – кто-то на земле восклик,
И в Тартаре стал тише стон Тантала.
Но в срок пришла веселая весна,
Быстрее воска лед сгорел, десна
Стучала о десну во сне глубоком,
Железом ложный мастер звук облек,
Планета к солнцу повернулась боком,
И летом зимний сон был так далек.
ВАЛЬТЕР СКОТТ
И привели к правителю пирата,
Поставили меж бронзовых колонн,
Согнули в унизительный поклон.
Правитель встал, похожий на Пилата.
Дарую выбор я, какая плата
Тебе милей, прекрасный Аполлон, –
Петля и предрассветный небосклон
Иль дочь моя, что бесами объята?
И выбрал первое пират, но вдруг
Морозом охватил его испуг,
Он согласился храбро на второе.
И мог родиться в мире тот, кто горд
Как океан и пьян как сердце Роя.
Узнал я это в замке Абботсфорд.
СВЯТОГОР
Не с долов ли глухих, не с гулких гор ли
Явился богатырь наш Святогор,
Не кровь по нем бежит, руда по жилам гор
Переливается, и эхом клекот орлий.
У Святогора пересохло в горле,
Он очи поднял – в небе день-костер,
Он очи по земле задумчиво простер,
Моря Хвалынские ночную синь простерли.
Я пить хочу, о мать сыра-земля, –
Моря в единый дух, усом не шевеля, –
Всё сделал Святогор, не повернувши бока.
Расти, земля, я в горы уберусь, –
Он молвил так и был таков, ушел далеко.
А сушу новую прозвало эхо: Русь.
"Изольда светлоглазая нас быстро..."
Изольда светлоглазая нас быстро
Завоевала, оттого беда,
Стихи мы высекаем изо льда
В сырой лаборатории магистра.
Чего там только нет, зурна и систра,
Тараны, что громили города,
И кости, что в далекие года
Бродили от Танаида до Истра.
Доили кобылиц рабы, народ
Был бабьелицый, не носил бород.
Язиги, роксоланы и бастарны
Текли на юг, не ведая помех,
Пьянели кровью эллинов янтарной
И пленницам дарили дикий смех.
"В музее ледяном Арктиды синей..."
В музее ледяном Арктиды синей
Их мускулистый ужас до сих пор
Не опустил свой пурпурный топор
И беззакатно блещет над пустыней.
Внизу в оленьих шкурах люди, свиньи
В Йоркшире хрюкают, их полон двор,
В парижских ресторанах разговор,
Что лучше русской в мире нет ботвиньи.
На белом Шпицбергене где-нибудь
Лежит замерзшей молнией тот путь,
Что вел того, кому надоедало
Блаженствовать века. Над бездной мглы
Скала синела там. Как сын Дедала
Гиперборей бросался с той скалы.
"Нетленно то, что ввек неповторимо..."
Нетленно то, что ввек неповторимо,
Чей тайный лик навек себя укрыл
Непроницаемою сенью крыл,
Как медью неразграбленного Рима.
Лишь то, что вновь придет, проходит мимо,
Не вздрагивает наш земной настил,
И обнаженных розовых светил
Не рушится на небе пантомима.
О ты, поющий в клетке индивид,
Венком самосожжения повит,
Над ужасом ты властвуешь грядущим,
Прошедшее давно упало ниц,
И настоящим дням, в ночи бредущим,
Глядишь ты в очи солнц из-за страниц.
"На той земле, где погребен Херасков..."
На той земле, где погребен Херасков,
Где Чаадаев сном столетним спит,
Построят крематорий вместо плит,
И пламень будет мрачен и неласков.
Запляшут мертвецы, костьми заляскав,
И в нежный прах рассыпятся, навзрыд
Родные всплачут, в урне прах укрыт,
Как по обряду отдаленных басков.
Клумбарий будет улыбаться, цвестъ,
Весна вам принесет святую весть,
Что солнце снова радостно и живо.
А вы, под серым сводом скуки вы,
Увлечены кровавою наживой,
Не воспоете свежей синевы.
"Я расправляю правильные перья..."
Я расправляю правильные перья,
Взмах мощных крыл как взмах меча могущ.
Еще клубится дым болотных гущ,
Распоротая стелется имперья.
Я рею в крепком воздухе безверья.
Ствол сумрака опутал звездный плющ,
И желчный месяц истощен и злющ
Как острый череп северного зверя.
Куда лечу, не знаю даже сам,
Но рад гостеприимным небесам,
Раскрывшим золотистые просторы.
Не птичий, – человечий гам внизу.
Я в нем не утону, я тот, который
Рожден летать и в черную грозу.
"Мы не забудем имя Беатриче..."
Мы не забудем имя Беатриче,
Мы Данта не устанем, братья, петь.
Стихов опустошающая медь
Рычит в ночах всё яростней и диче.
Восстаньте, строки, в пламенном обличьи.
Тяните звезд растянутую сеть,
Над вами свищет творческая плеть,
И корчится над вами трепет птичий.
Раскапывайте глыбы всех веков,
Египет, Рим, Афины, Киев, Псков,
Постройте новый ад, смолу разлейте.
Ордой огня ворвитесь в мой приют,
На скрипке черной как на белой флейте
Мои сухие пальцы вас вспоют.
"Пусть лампы закоптит печальный крэп..."
Пусть лампы закоптит печальный крэп,
Пусть эти толпы вытянутся в нити,
В осенний день меня похороните,
Чтоб в гулкой сини плач Шопена креп.
Я под замками гробовых закреп
Не буду знать, что голос мой в зените,
Что каменщик найдет в земном граните
Меня, избороздившего Эреб.
И кто-то мудрый, может быть, и близкий
Попробует строку мою сломать.
Ты вспухнешь над равниною российской,
О ненависть, любви грядущей мать,
А я, быть может, на кольце Сатурна
Умру еще раз или вспыхну бурно.
"Иного полотна капризные эскизы..."
Иного полотна капризные эскизы,
Я вас уже забыл, но я не презрел вас.
Кто знает, может быть, настанет ясный час
И в вас найду лучи грядущей Моны-Лизы.
Еще туман во мне, как в роще сумрак сизый.
Для строк земных ищу небесных я прикрас,
И звездною росой я окроплю не раз
Полуночной земли распластанные ризы.
Что делать нам, Пегас, – беда, что ты крылат.
Огонь в твоих ноздрях, в руке моей булат,
А не глупейший лук резной работы – лира…
Томленье нежное – постылые слова…
Как легкая луна средь мутного эфира
Плывет огромного поэта голова.
"Судьба, твой плуг холодный и жестокий..."
Судьба, твой плуг холодный и жестокий
Мне влажные ладони взбороздил,
И в мясе всходят семена светил,
И бродят в жилах солнечные токи.
И это я на тлеющем востоке
Стыдливое горнило раскалил,
В сухих перстах как Иезекиил
Я свиток тьмы сжимаю светлоокий.
Я разворачиваю столп его,
И звезды улыбаются мертво
И с болью гибнут в сини воспаленной,
Лишь нищие деревья вдалеке
Встают в пустыне дня бледно-зеленой
На влажном успокоенном песке.