I
Мы все моложе, чем трава,
Свои цветы стыдливо прячем
И прячем крепкие слова,
Срываем мигом лишь горячим.
И в час сладчайшего труда,
Когда над глиной вожделенной
Мы продолжаем род вселенной,
Мы любим их кричать тогда.
И там на площади обид,
Где человеки рвут друг друга,
Душа выдавливает ругань,
Душа, которая скорбит.
Мы прячем крепкие слова,
Срываем мигом лишь горячим,
Свои цветы стыдливо прячем,
Мы ниже, ниже, чем трава.
И лишь могильные холмы
Глядят на солнце лепестками
И растворяют вечный камень.
Так до травы взлетаем мы.
II
Старинный стыд закатом стынет
На холодеющих телах,
И в золотом раю, в пустыне
У них плащом укрыт Аллах.
У них верблюды неуклюжи
И клонят горб тяжелый свой,
И сами ходят по-верблюжьи
Они в одежде вековой.
А я зажжен чистейшим чувством,
Одежду грешную я сжег.
Горят века, и я мечусь там,
Чтоб дух собрать в один прыжок.
Довольно мертвым лунным мелом
Кричать заборные права
Иль смело в сумерке несмелом
В афишах изменять слова.
О ты, прекраснейшая дама,
Горячей дочерью земной,
Женою голою Адама
Ты засияла предо мной.
Ни времени и ни стыда нет,
Лишь звери счастия в раю,
Лишь тело зверя не устанет
Мыть пеной солнца тьму свою.
И я кричу в теплейший вечер,
Когда по дачам поезда, –
Вы, бедра, плечи, цвет расцветший,
Святое имя вам …
III
Огромных папортников тени
Плясали с мотыльками там,
И выл в стремительном хотеньи
На две луны гиппопотам.
И ласково гиппопотамша
Свой розовый давала зад.
Но сквозь века протерлась замша,
Продрались пегие глаза.
Они зажглись по-человечьи,
И запылала высь стыдом.
Смоковницей кровавой вечер
Глядел в наш первый звездный дом.
И там любимая лежала,
Как мраморной луны ломоть.
И вылил я мужское жало,
Как мне велел тогда Господь.
И в Индии, в Египте Фаллос,
Что католический Исус,
Благословлял поля. Склонялась
Пред ним Сафо и девять муз.
И сквозь века с тех пор несу я
Свой пол и прячу между ног.
Как имя бога, имя всуе
Произнести его грешно.
Оно в слогах Китая с нами,
Оно приятно и легко.
О, тело, розовое знамя!
О, пол, багряное древко!
Пусть кодекс света беспощаден,
Пусть 1001-ая статья
Смешком презрения погладит
Певца постели бытия.
Кого на свете беспокоит,
Что не закроют голых глаз
Мои любимые левкои
И чашу пола напоказ.
Ликуй, левкой, что медь на вече,
В глухую ночь восстань, воркуй.
Я – бедра, плечи, цвет расцветший, –
Да будет свято слово …
Июнь 1925 г.
АПОКРИФЫ (лирическая трилогия). Ленинград: Издание автора, 1927
М. Горькому
...И рече диавол Адамови: моя есть земля,
а божие – небеса, аще ли хочеши мой быти –
делай землю. И сказа Адам: чья есть земля,
того и аз и чада мои.
Эпиграфов собственных груда
…вытянулись трубы,
Кирпичной кровью налились.
………………………………….
Ветер, ветр, поэтический пес
На луну завывает на каменной площади.
………………………………………………
Вон фонарь, как одуванчик,
Пух спустил по мостовой.
………………………………
Пара глаз – замочных скважин,
Два затвора хладных век.
Вот и всё. Как был отважен
Тот, кто звался: человек.
………………………………..
Два вечных палача в рубахах там
Из заревого кумача.
Восток и Запад. Кроют бархатом,
Да рубят со всего плеча.
Машина тишины
…И пролилась на эпос зябкий
Лирическая теплота.
…………………………………
Лукавство звезд предам перу.
…………………………………
…И мирозданья смысл жестокий
В меня глядел из-за кулис.
………………………………….
…На корабле земли высокой мачтой
Хочу скрипеть с веселым флагом дня.
Карусель зодиака
…А утром я покорен временам,
Иду на службу……
…………………………………..
Мы бронзовые люди – могикане,
И вымираньем знамениты мы.
Клинопись молний
…Так я гляжу на пестрый купол свой
И хохочу……
………………………………………..
……О, будь росой сыра,
Строка моя……………..
Созвездие змеи
…О, хвоя вечности, ты никогда
Не осыпаешься……
…Он бродит за оградою чугунной
Молчания и, слух насторожив,
Он слышит, как в веках ликуют гунны.
Череп
…И в Индии, в Египте фаллос,
Что католический исус,
Благословлял поля…………..
………………………………….
Да будет свято слово.
Запоэма
Увертюра
Факелы в глубоком мраке,
Ад пылающей смолы,
Машут розовые маки,
Пышут рыжие орлы.
Оживают сталагмиты,
Пляшет пламя, злой народ.
Круглый мир – полураскрытый
Огненно-колючий грот.
Осторожно. Там озера
Полыхают в пустоте.
Их вода красней позора,
Точно кровь – озера те.
В них вливаются, пьянея,
Рокот рек и ропот лир.
Дева рыжая Огнея
Обнимает скорбный мир.
Часть первая
ЕРЕСЬ ТРИЖДЫ ЛОЖНАЯ или ЕРЕСЬ ЕЩЕ НЕ СОЖЖЕННАЯ или ЕРЕСЬ МУДРСТВУЮЩИХ ЛУКАВО
"Судите меня, знатоки-буквоеды..."
Судите меня, знатоки-буквоеды,
В клокочущем слове ищите греха.
Я мастер, узнавший всю горечь победы,
Объевшийся мясом собачьим стиха.
Привинчены строфы зубами созвучий
К морозному мрамору белых страниц,
И воздух суровый, как ветер, певучий
Жестоко закован в утесах границ.
Он дико рыдает в объятьях ущелий,
В эпитетах темных задумчив порой…
Но нет, сквозь игольное ухо и щели
Не высунет голову хаос сырой.
И жадно грызет он гранитные стены,
Царапает бездны зеленую медь,
И пляшет метель полыхающей пены…
А мастер стыдлив и не хочет шуметь.
"Я две зимы, два долгих лета..."
Н.А.
Я две зимы, два долгих лета
Святую вольность презирал.
С тобой, бестрепетная Лета,
Я как с любовницей играл.
Грешил сонетами велико,
Не мог я Данта позабыть.
Я даже раз сказал «музыка»,
Чтобы торжественнее быть.
Высокий стиль средневековый,
Тянувший землю к небесам,
И на меня надел оковы,
И стал готическим я сам.
Я запад пел в огне востока,
Но никогда я не был пуст.
Враги бранили нас жестоко
С пушистой пеной вражьих уст.
Один с перстами на костяшках
Просил от смерти страховать
И, одолев два тома тяжких,
Упал, бледнея, на кровать.
А я, я тоже стал жесточе,
Схватив за гриву быстрый стих,
Чтоб враг не смог расправить очи,
Чтоб слабый крик его затих.
"Пространство, музыку твою..."
Пространство, музыку твою,
Твоих туманностей сплетенья
Глазами жадными я пью,
И шумно рад я бытию,
Как рады птицы и растенья.
И дар веселый, слова дар
Я чувствую как жизнь вторую, –
В тебя я верую, нектар,
Ты крепок оттого, что стар,
И на Олимпе я пирую.
Толпы вопящей гул и бред
Сюда заносит ветер нищий,
И я, возвышенный поэт,
Смеюсь над воплем низких бед
В тиши богов, на их кладбище.
Я по гробницам их влачу
Свой плащ, тревожу ржавый цоколь,
Срываю с мрамора парчу…
Отсель как римлянин кричу
Презрительное слово: прокуль.
"Четыре скелета, одетые в пламя..."
Четыре скелета, одетые в пламя,
Что двигатель первый для звезд изобрел,
Меня веселят золотыми крылами, –
То лев, человек, и телец, и орел.
Я не был на острове в море зеленом,
Я не был в долине библейской реки,
Но вижу я кости в дыму раскаленном,
Колючие ребра, хребты и клыки.
И слышу я клекот, и рык, и мычанье, –
То прет из утробы разумная речь.
Две тощие тени в мече и колчане
Ее стерегут, но не могут сберечь.
Колеса рокочут и в вихре грызутся,
И каждое пышет, что камень топаз,
И в свитке лазури, как буквы безумца,
Разбросаны бездны пылающих глаз.
Попробуйте, боги, воскреснуть принудьте
Обросший легендами мира погост.
Пусть время угаснет, но в смутной минуте
Я блеск сберегу этих крыльев и звезд.
"В прозрачном сумраке нирваны..."
В прозрачном сумраке нирваны
Сиянье лунного столпа.
Плывут к стране обетованной
Апостольские черепа.
Песок опаловой пустыни
Течет меж пальцев грубых ног,
Течет звезда в пустыне синей,
Творца качается венок.
А впереди лучисторогий
Веселый старец Моисей,
Он сам не ведает дороги,
Единственной в пустыне всей.
Плывут апостолы на запад,
А думают, что на восток.
Гниющих солнц холодный запах,
А не лучей встает поток.
СТАРИК Из В. Гюго
Марат верил в Справедливость:
он требовал двухсот тысяч голов.
Вот вам за ночь Варфоломея,
За альбигойцев, за Моле, –
Кричал старик, погибель сея
По взрытой яростью земле.
Высокий, злой, седой и синий,
Как факел ужаса, худой,
Он плыл, роняя бурый иней,
Качая длинной бородой.
Она вбирала кровь, твердела,
Отяжелела, слиплась вся,
А он творил святое дело,
Рубил, ругая и тряся.
Он с каждым днем судил суровей,
Его крутились прутья жил.
Стакан живой кудрявой крови
Мадам Сомбрейль он предложил.
И сирый свой народ и вдовий
Кропил он кровью и бесил,
Когда без головы, без сил
Упал шестнадцатый Людовик.
"Веселый век суровости полярной..."
Веселый век суровости полярной,
Два полюса отведал Амундсен,
Объял поэтов штиль эпистолярный,
Смятения и натиска взамен.
Кто матери, кто Горькому, кто милой –
С оплаченным ответом письма шлют…
Безбожник я, но «господи, помилуй»
Шепчу невольно, как Везувий, лют.
Я на поклон иду походкой кроткой
В печальный склеп, где в воздухе гнилом
Оброс угодник жидкою бородкой
И высохла улыбка под стеклом.
В заплатах пестрых тощая Европа.
В британском фраке длинный Дон-Кихот
С моноклем на скуле питекантропа
В далекий собирается поход.
В Ливонском крае, в крае Прибалтийском
Живут оруженосцы у него,
Их будит он, блестит стеклянным диском,
Приказывает верить в торжество.
А там, где зло, в бунтующем Бедламе
Доступен каждому великий склеп,
И, вея деревянными крылами,
Гиганты перемалывают хлеб.
К ЗАПАДУ
До конца еще не солган
Этот вымысел случайный.
Нам завещаны надолго
Неразгаданные тайны.
Звезды пестры и крылаты,
А луна бледней бумаги.
Теребят свои халаты
Чернокнижники и маги.
В колпаках остроконечных
Звездочеты и уроды,
Мастерами дел заплечных
Управляются народы.
Не пробить прозрачной лирой
Черствой кожи их слоновой.
Ты к могилам апеллируй,
Потрясающий основы.
Мертвецов сухих измучай
Музой яростной и щедрой…
Не забудь, на всякий случай,
Сервантеса-Сааведры.
"Романтиками всех времен..."
Романтиками всех времен
Маститый месяц уважаем,
И берег Леты заклеймен
Скелетов мрачным урожаем.
Их мясо вымыла молва
И унесла в воронку ада,
И в мире умерла баллада
И в книгах выцвели слова.
Лишь месяц дряхлый седовласый,
Маститый месяц меж ветвей
Еще плывет, и соловей
Под ним всё те же точит лясы.
Куда зовет певец веселый,
Кого целует громко он?
Ужель старинные костелы
Еще умеют плавить звон.
И к медной жаждущей гортани
Еще язык их не прилип
В железный этот век восстаний
И женственно цветущих лип.
Я не забуду бледной Вислы,
Она милее Леты мне, –
В ее росе, в траве отвислой
Узнал я счастье на земле.
РЕЧЬ ПРОКУРОРА
Я против пара протестую,
Поработившего пространство
И время на путях седых.
Люблю я древнюю, простую
Воловью упряжь, и убранство
Коней, и добрый конский дых.
Шипящий пар, густой от злобы,
В потливый поршень колотящий,
Твоя постылая пора.
Твой длинный поезд меднолобый
Змеею раздирает чащи,
И города, и хутора.
И трением курчавой шерсти
О желчные крутые смолы
Был вызван дух могучий гроз.
Захвачен был он без треперстий.
Катушкой скрученный, веселый,
Он силу пара перерос.
И струны черные завыли,
Отяжелевшие от тока.
То негодуют провода.
О, руки музыки, не вы ли
Вцепились песнею жестокой
В систему нервную труда.
И я ночами негодую.
Мне светит лампочка пустая.
То мертвый глаз былой грозы.
Я прокурор планет, в седую
Историю гляжу, листая
Веков преступные азы.
"Ценят нас за нашу пену..."
Ценят нас за нашу пену,
За кривой кровавый рот,
За ветвящуюся вену,
Из которой сок течет.
Нас на желтую арену
Выгнал жаждущий народ.
Тяжелы немые гири, –
То столетья да миры,
Что висят на тонкой лире
С незапамятной поры.
На веселый пир валькирий
Мы несем их как дары.
Плеск взлетающих ладоней
Иль безмолвный знак: добей.
Это смех потусторонний
Над земным огнем скорбей.
Это в розовой короне
И патриций, и плебей.
И в тот час, как придут наши
На последний пир и суд,
Будет мир сильней и краше,
Будет мрак прозрачно-крут.
Облака закатной чашей
Никого не обнесут.
"Как части машин в знаменитом Детройте..."
Как части машин в знаменитом Детройте,
Вселенная плавно и точно течет, –
Вы Форда, поэты, читайте и стройте
И знайте секундам размеренным счет.
Старинные танцы танцуйте почаще,
Чтоб мышцы запомнили прочный размер,
Как тот, что качался над кедровой чащей,
Когда по ней шел полупьяный Гомер.
Чтоб слово текло как веселый конвейер,
Несущий трудящимся звезды колес,
Чтоб слово дышало как розовый веер
И холодом свежим на кожу лилось.
5/февр. 1927
"Никто ничего не понимает..."
Никто ничего не понимает.
Как череп живого барана,
Горячую землю ломают
Под грубую бурю барабана.
Под круглые звуки барабаньи
Огонь раздувают народы,
Готовят багряные бани
Во имя голубое свободы.
Поэты притихли, пригорюнясь,
Не буйствуют гневом да бранью,
Зовут невозвратную юность,
Пощипливают жилу баранью.
Вы, кроткие жены Аполлона,
В хитоны закутайтесь туже, –
Пустеет высокое лоно
Под стрелами неслыханной стужи.
4/4 1927
"Напрасно ты вдыхаешь бытие..."
Напрасно ты вдыхаешь бытие
В поэму гениальную вселенной.
Не признают тебя, творец надменный,
Оспаривают авторство твое.
Созвездий золотые шестерни
Работают, и движутся планеты,
И человечьи руки их воздеты,
Ладони шевелятся, как огни.
Хватают время руки человечьи,
Ломают голубую пустоту,
В орбитах костяных косятся свечи
Под ветром, что целует на лету.
Под ветром, что поет, не иссякая,
Глубокую поэму бытия,
И я ломаю ночь земного края,
Как парус белый расправляюсь я.
И в черный час, когда я онемею
И поневоле будешь признан ты, –
Я упаду с поэмою твоею
В прожорливое пламя пустоты.
"Был порох выдуман, и спрятан в погребах..."
Был порох выдуман, и спрятан в погребах
Пудами мертвыми родитель ураганный.
Так музыку свою в угрюмые органы
Когда-то заключил великолепный Бах.
Был найден наконец таинственный металл,
Что жег алхимика прокопченную лампу.
Лучи энергии чтоб он не разметал,
Был похоронен он в гробах свинцовых ампул.
Так складываю я в строительном аду
Живые кирпичи… Как ибсеновский Сольнес,
Воспоминаньями я в тихий час наполнюсь
И в мертвой юности возмездие найду.
"Арканом строк пленить планету..."
А.Б.
Арканом строк пленить планету,
Надламывать материки,
Древней которых в мире нету,
Резцами рыщущей руки.
Европу, полную врагами,
Юродствующую мечом,
Боднуть азийскими рогами,
Емелькой вспыхнуть Пугачом.
Лучистых крыльев распростертье
Обнять как ночь, как сон, как смерть.
Могучее безмолвье смерти
Уметь над жизнью распростерть.
10/ноябрь 1926
К БОГУ
…И любят боги пастухов
И земледельцев презирают.
Над этим рокотом кипучим
Неунимающихся вод
Мы лабиринты слуха пучим,
Поэт, убийца, скотовод.
Не верим розовому раю
Твоих смердящих потрохов.
И любят боги пастухов
И земледельцев презирают.
Клейменный ярким ярлыком,
Я в землю Нод ушел в изгнанье…
Где брат твой, Каин, – мне заране
Твой хриплый баритон знаком.
Закон диктуешь ты рабу,
А я светил сдвигаю диски.
Как древний бриллиант индийский,
Горит клеймо на темном лбу.
"То хлопушка Люцифера..."
То хлопушка Люцифера, –
Над землей горит века
Опрокинутая сфера
Голубого колпака.
Светит розовое тело
Золотого фитиля,
То не солнце – заблестела
Обнаженная земля.
Сладкой страстью пахнет глина,
Терпкой музыкой труда.
В грудь утеса-исполина
Бьет кудрявая вода.
Бородой жемчужной блещет,
Леонардо бородой,
И до звезд угрюмо плещет
Океана зверь седой.
От Гренландии до Явы
Он разъял свои клыки,
Тушей рваной и дырявой
Разлеглись материки.
Запеклись цветною кровью
Племена вокруг их жил.
Нет конца средневековью, –
Воет мастер-старожил.
Помнит он погоды мира,
Нрав стихий ему знаком.
Знать, недаром пот, как мирра,
Над крутым его виском.
В полотно уходит масло,
И цветут гримасы рож,
Чтоб в столетьях не погасла
Лепестковая их дрожь.
Чтоб смеялись мышцы те же
В потемневшей глубине,
Чтоб язык живой и свежий
Шевелился там на дне.
14/II 1927
"Грязью ругани облитый..."
Грязью ругани облитый,
Я горю еще пестрей,
Парус пламенный морей.
Людям любы только плиты
Гробовых богатырей.
А живому, молодому
Холод славы да хула,
Ранний звон в колокола,
Да тому проклятье дому,
Где беда нас родила.
На печи сидели сиднем,
Коротали мы тогда
В Карачарове года.
Долго зрела в мраке синем
Наша тяжкая звезда.
Мы встряхнулись в час веселый
Столкновения стихий.
Смерть костлявую сохи
На все муромские сёла
Прославляли петухи.
Мы проснулись в час великий.
Поле. Столб. Дороги две.
Конь, как вкопанный, в траве.
Напророчили калики
Гибель вражьей голове.
12/III 1927
"Вы не стучите в мастерскую..."
Вы не стучите в мастерскую,
Для вас я не открою дверь,
За дверью этой я ликую,
Как изумленный первый зверь.
Я утаил от вас под кожей
Тот первый розовый мороз,
Что веял от десницы божьей
В недобрый час его угроз.
Я мыслю музыкой, соблазном,
Поющим мне издалека,
И я в блаженстве непролазном,
Звезду грызет моя рука.
Я трачу годы на камею,
На тихий свет глубоких глаз.
Я вольный мастер, быть им смею
И презираю ваш заказ.
"Не возродитель я идиллий..."
Не возродитель я идиллий,
Не прославляю Моссельпром, –
Иные помыслы водили
Моим пылающим пером.
Я видел: звезд веселых радий
Раздроблен в мраморе небес,
А на земле, как на эстраде,
Бесился вечно-юный бес.
Он говорил, что время – ветер,
Который весел, пьян и зол…
И был красней всего на свете
Его краснеющий камзол.
Он говорил, что ветер – время,
Поющее во всех кустах…
И леденил мне лоб и темя
Планеты оковавший страх.
И я услышал звон великий
Веков, кишащих тьмой племен,
И вспыхнули мгновенно лики
Давно померкнувших времен.
Еще не кончен интермедий
Парад, и занавес не взвит,
Но слышен мощный голос меди
В твоем бряцании, пиит.
"Сия веселая Россия..."
Сия веселая Россия,
Звезда суровая сия,
На лаврах мертвенных почия,
На вас гляжу с надеждой я.
На лаврах жесткое веселье,
Черно похмелье темноты,
Поэт лишь ведал, чем доселе,
Отчизна, трепетала ты.
В ночи густой, в ночи сорочьей
Поэт лишь различает згу,
Чтобы погибель напророчить
Настороженному врагу.
Так вот зачем рыдали ивы,
Роняя красную листву,
И серп визжал, кусая нивы,
И плакала коса в траву.
И ветер, ветер нехороший,
Что запах смерти в душу льет,
Над нашей кровлей, мхом обросшей,
Все ночи каркал напролет.
"Не по карману мне купить соболью шубу..."
Не по карману мне купить соболью шубу,
Которую носил российский император
И нынче дешево идет с аукциона,
Чтоб фонд Республики немного поддержать.
Пусть выкупят ее у нас американцы,
Закажут пусть для ней торжественное судно
И повезут домой и там миллиардершам
Показывают пусть седые соболя.
Среди сокровищ всех из царской барахолки,
Что вытащил народ из кладовых дворцовых,
Я выбрал бы теперь лазурные ливреи,
Не нужный никому, беспошлинный товар.
Я сохранил бы их в шелку и нафталине,
И в дни величия их мрачных юбилеев
Я многим бы своим собратьям вдохновенным
С нарочными, как встарь, учтиво разослал…
12/II 1927
"Громовым голосом гроза..."
Громовым голосом гроза
Еще докладывала нам
И молниями диаграмм
Еще вгрызалася в глаза.
А мы не верили уже
В изломанные их черты,
Что зыбким золотом мечты
Цвели на темном рубеже.
А те, что под огнем грозы
Позабывали все азы, –
Благословили те ее,
Нашед иное бытие.
"Порфиру черную печали..."
Порфиру черную печали
Не сброшу с белого плеча,
Издревле нам чело венчали
Слепые руки палача.
Так в дни великого раздора
Был в предрассветной тишине
Под скорбным небом термидора
Гильотинирован Шенье.
Гюго бежал на остров дикий
И там пятнадцать долгих лет
Любил людей, их слушал крики,
Чтоб внукам их оставить след.
Прочь, сердце, робкое стенанье,
Люби, презренья не тая.
Да будет плаха иль изгнанье
Награда высшая твоя.
ПЕРЛАМУТРОВАЯ ПАСТЬ или САРАБАНДА, САКСАУЛ И МАНДРАГОРА или ЗЛАЯ МУЗЫКА
Он взбивает костью синей
Злую музыку…
"Пусть ученый пишет сухо..."
Пусть ученый пишет сухо,
Чтоб в поэзию не впасть.
Мы вложили наше ухо
В перламутровую пасть.
Не для нас важна причина,
Разлучившая тела.
Плачет в уши нам пучина,
Долго плачет, как пчела.
Как струна, как черный провод,
По которому бегут
Сквозь седой дорожный холод
Дребезжание и гуд.
Так рыдает рыбья стая
В голубой пустыне вод,
Так вселенная пустая
На песчинках звезд поет.
САРАБАНДА
Шум веселый сарабанды
Нам желателен и мил.
День и ночь нам снятся банды
Веселящихся громил.
Я и ты, мы суеверны,
Бред ученых не для нас.
К нам глядит в окно таверны
Ослепительный Парнас.
Вот хозяин злой и чинный,
Он жирнее, чем кабан.
Бьют жестокие мужчины
В деревянный барабан.
Это бочка, мы добавим,
Что, конечно, уж пуста.
Оттого лихим забавам
Не мешает теснота.
Льют небритые флейтисты
Злую музыку свою.
Звуки грубы и когтисты,
Я охотно их пою.
Я беру струну воловью
Вместо шелковой струны,
Пусть моей пьянеют кровью
В этот вечер плясуны.
ТРУБКА *
Как головку темной скрипки,
Саксауловую трубку
Я ленивою ладонью
Многократно обласкал.
Круглый зев ее глубокий
Туго-туго я наполнил
Дорогим душистым сеном
Золотого табака.
Я венчал ее короной
Розоватой и зубчатой
Из прозрачного металла,
Что похитил Прометей.
Я горячими зубами
Укусил мундштук янтарный,
И я слушал, как звучала
В нем далекая метель.
Та, что слышат звезды моря
На утесах под водою
В черный час, когда седеют
И рыдают корабли.
Та, что в раковинах бездны,
В перламутровых черепьях,
И живой улиткой уха
Долго воет и болит.
Дым зелеными ветвями
Надо мною пышно вырос.
У стола стоял я долго
И мучительно мечтал.
Я качался, мне казалось –
Я стою на пьяной рубке,
Зацелованный пучиной
Волосатый капитан.
5/февр. 1927
"Верю розовой горе..."
Верю розовой горе,
Что влилась в земные горы.
Мне поет о той поре
Темный корень мандрагоры.
Он упорен и могуч,
Верно, дьяволом зачат он,
И прилипчив, как сургуч,
Точно мир им запечатан.
Он пьянит и веселит
Даже праведных в нирване,
Но в безмолвьи бледных плит
Он кричит при вырываньи.
Посмотри, как волосат
У верхушки корень вязкий.
Это им напился ад,
Чтоб из листьев сплесть повязки.
С той поры, как предок мой
Опустил стыдливо веко,
Наполняться начал тьмой
Брат подземный человека.
Он двумя ногами врос
В мясо мира, в злую глину,
Чтоб достать подземных роз
Человеку-исполину.
"Косые корни саксаула..."
Косые корни саксаула,
Они закопаны в пустыне.
Их буря суши захлестнула
Волною желтой, а не синей.
Она своей сыпучей лавой
Ученым на руку сыграла
И с шеи Каспия двуглавой
Отсекла голову Арала.
Водою синего бассейна
Арал рыдает неустанно,
В него вливают кровь Гуссейна
Сухие реки Туркестана.
А кровь другая, что древнее,
В которой выкупала Кира
С медалью каменной на шее
Кривая скифская секира, –
Она давно с песком смешалась,
И саксаул красней коралла…
А ропот мертвого Арала
Во мне рождает жуть и жалость.
10/мая 1927
"Дыма тоньше, легче праха..."
Дыма тоньше, легче праха
Выйди, песня, из меня.
Пепла серая папаха,
Ты на темени огня.
Как повис легко и косо,
Набекрень кудрявый прах.
Поседела папироса
В перламутровых зубах.
Выйди, голос, из гортани
Горьким ветром молодым.
Тематических метаний
Я люблю зеленый дым.
Я люблю веселый холод
Полоненной пустоты,
Жажда божья, волчий голод,
Песня человечья – ты.
29/III 1927
"Ты, убийственная чара..."
Ты, убийственная чара,
Бред созданья дерзновенный.
Кровь смолистая анчара
Наполняет наши вены.
Слов колючие скелеты
Мутной музыкой увиты.
Это муть глубокой Леты,
Дым Аида ядовитый.
Но лишь тот поет, как явор,
Кто в дыму веков кочует,
Кто под крыльями метафор
Теплоту густую чует.
Он растет из теплой глины,
Из огня земли гнилого,
И над миром тьмой орлиной
Разворачивает слово.
18/мая 1927
"Видишь, девушка, бровь новолунья..."
Видишь, девушка, бровь новолунья
Озарила верхи Куэнь-Луня.
То смеются в небесной лозе
Золотые глаза Лао-Тзе.
Слышишь, юноша, гневные горы,
Где глубоко растут мандрагоры.
То рыдают в подземной грозе
Золотые глаза Лао-Тзе.
21/мая 1927
НАДЕЖДА
Вы, горячие раздоры
Средь поэтов и племен,
Женским трепетом Пандоры
Ваш веселый меч клеймен.
Держит женщина немая
Злую вазу в полусне,
Воплям бедствий не внимая,
Что цветут на темном дне.
И хрустит скелет вселенной
От вороньих крыльев бед,
Бледно ликами Селены
Бродят призраки планет.
Звезды слепы, взгляд их зелен,
Без надежды бледный путь, –
И большим глазам газели
Не дано в нее взглянуть.
На вопящем дне сосуда
Ты, надежда, как вино.
Мертвым взором изумруда
Пьет Юпитер это дно.
3/август 1926
ЗМЕЯ
Презренный зверь, немой и низкий,
В земле кипящая змея,
Ты любишь звон аполлинийский,
Тебя поет душа моя.
Ты любишь музыку секиры,
Крылатой флейты легкий свист,
Тебя пленяют им факиры,
Им жесткий блеск твой шелковист.
И ты послушна звуку глаза,
В орбите сжатого, как нож.
Ручьем зеленого алмаза
На дно корзины ты течешь,
Ты дремлешь там на дне корзины,
Хоронишь там язык двойной,
Чтоб льдистый кубок Мнемозины
Наполнить знойною слюной.
Мгновенья жуткие, как мыши, –
Ты их внимаешь беготне,
Ты ловишь их в ночном затишьи,
Глотаешь их на темном дне.
И оттого тебя боятся,
На животе ползущий зверь,
Как время, как губа паяца,
Как смерти медленная дверь.
"Руки чьи меня рубцуют..."
Руки чьи меня рубцуют
За веселую крамолу?
Это нищие танцуют
Костяную карманьолу.
Кто глаза мои повесил
Этим небом изумленным?
Барабанщик бос и весел
В этом воздухе зеленом.
Он взбивает костью синей
Злую музыку… Безумцы,
Это головы в корзине,
А не звезды там грызутся.
Это месяц одинокий
Собирает жатву… Други,
Это землю топчут ноги
И ломают небо руки.
"Деревянные фигуры..."
Деревянные фигуры
Так приковывают вас,
Что сидите оба хмуры,
Не сводя с квадратов глаз.
Кони резвые устали,
Королевы не сданы,
Топчут лишь диагонали
Неуклюжие слоны.
Белым глазом циферблата
Смотрит время из угла,
Перепугана, крылата
За окном немая мгла.
В ней земные зреют беды…
В этот мертвый час тоски
Не дождаться вам победы,
Роковые игроки.
6 янв. 1927
"Средневековое убранство..."
Средневековое убранство:
Квадраты, башни, короли…
Смирись ты на доске, пространство,
Немых и мудрых утоли.
Дай сердцу мерное качанье,
Уму – незримые стези,
В неумолимое молчанье
Глаза густые погрузи.
Движеньем жертвенным гамбита,
Мечтой о вечном короле
Да будет наконец убито
Земное время на земле.
6/янв. 1927
"Мы – рогоносцы наших муз..."
Мы – рогоносцы наших муз,
Они изменчивы, как жены.
Ревнивой страстью зараженный,
Поэт боится брачных уз.
Ему товарищ – океан,
Он так же пьян, крылат и холост,
Глубокий гул, свободный голос
Трудящейся стихии дан.
Не оттого ли мы темны,
Поем в прилив, молчим в отливы.
Не нас ли тянет блеск блудливый
Испепеляющей луны.
Не наш ли выпуклый висок
Руками бережными бездна
Кладет мучительно и нежно,
Как раковину, на песок.
"Тихий месяц, тишиной..."
Тихий месяц, тишиной
Ты нас будишь в тьме ночной,
Тишиной своею белой,
Точно грудью Изабеллы.
Тихий месяц, не тебе ль
Шлет земля свой голос дальний.
Ты висишь в прозрачной спальне,
Золотая колыбель.
Видно мне твое дыханье –
Голубые облака.
Дерева благоуханней,
Неподвижнее река.
То земля в речной эмали,
В звезды солнце раздробя,
Убаюкала тебя,
Чтоб поэты не дремали.
16/II 1927
"Я хвалы высокой полон..."
Я хвалы высокой полон,
Наделил меня господь
Темной силой, крепким полом,
Душу дал и создал плоть.
Челюсть выточил мужскую,
Бородою обрастил.
Как земля, за то ликую,
Как сияние светил.
Как веселый зверь машины,
Что придумал человек,
В ночь тревоги соловьиной
Не смыкая жарких век.
Не дружил он с мертвой книгой,
Не тушил всю ночь огня.
Но кричали звезды: двигай.
Так он сотворил меня.
К вам, объятия простершим,
Звезды милые, иду.
Будь в движеньи вечном, поршень,
Прободающий звезду.
"Луна неверная, ладони..."
Луна неверная, ладони
Ты взбороздила мне давно.
Какой задумчивой мадонне
Мне завтра клясться суждено?
По приказанию каприза
В печальный призрак перейду,
Моя влачиться будет риза
Полночной рябью на пруду.
Когда часы пробьют двенадцать
И время вновь раскроет пасть,
Я за русалкой стану гнаться,
Чтобы до солнца мне пропасть.
Я постучусь в твое окошко,
В зеленом утреннем бреду
Тебе покажется, что кошка
Стучит в стеклянную слюду.
Навек в безрадостную бездну
Твои падут ночные сны,
А я до вечера исчезну,
До солнца мертвых, до луны.
4/август 1926
"Тот поэт, кто слышит звезды..."
Тот поэт, кто слышит звезды,
Голубого барабана
Золотую эту дробь.
На космические версты
Шум вселенского джаз-банда,
На планетах стынет кровь.
Гаснут зори на планетах,
Высыхают океаны,
Увядают города.
Не ломают рук воздетых
Сумасшедшие вулканы,
Остывают навсегда.
Нет потопа, нету бога,
И не льется на планеты
Виноградный темный сок.
Только белые скелеты
Зарываются глубоко
В замерзающий песок.
То не люди и не звери,
То веселые большие
Костяные муравьи.
Смерти каменные двери
Пляшут яростней и шире
Под сухой потоп любви.
"Образ дикий и колючий..."
Образ дикий и колючий,
Было время, призывал
Я тебя на каждый случай,
На покой, на карнавал.
Дни высоко проходили
В масках из папье-маше.
Львиный был и крокодилий,
Рев и рык стоял в душе.
А созвездий пирамиды,
Что глядели в темноту,
Круглый мрамор Артемиды,
Озарявший высоту.
Небо, небо – незабудка,
Ты цветешь над головой.
Солнце светит без рассудка,
В яром свете слышу вой.
16/II 1927
ЛЮБОВЬ
Слова, слова, слова… Кладбище
Нешевелящихся слогов,
Их на бумагу кинул нищий
С ума сошедший богослов.
Средь них одно нашел я слово,
Как гроб царевны молодой
В гробнице трепета былого
Под африканскою звездой.
И я раскрыл его, и ужас
Мне душу вдруг оледенил,
Сухая мумия, напружась,
Восстала и сказала: «Нил,
Дарящий жизнь богам и людям,
Омой мой храм, дворец готовь,
Я вновь живу…» Мы не забудем
То слово, слово то: любовь.
10/июля 1926
"Узоры пьяные парчи..."
Ф.С.
Узоры пьяные парчи
В твоих зрачках узрит невеста.
Таких встречала я в ночи
В трущобах сумрачных Триеста.
И в знойной солнечной пыли
На узких улицах Каира
Такие бронзовые шли
За белым рубищем факира.
Что делать нам в Крыму с тобой,
Где скука, бред и автобусы.
Не красный трепет – голубой
Таят коралловые бусы.
И в тишине вечеровой,
Когда мы трепетны и близки,
Я чую гул веселый твой,
Восстанье музыки фаллийской.
"Целоваться, в самом деле..."
Целоваться, в самом деле,
У тебя учиться надо.
Ты моя была в отеле
С чудным именем: Гренада.
Я целуюсь очень громко, –
Вот беда моя сыздетства,
Соловьиного потомка
Соловьиное наследство.
Помню дым луны фарфорный,
Синих звезд не забываю,
Твой зрачок пустой и черный,
Белизна твоя без краю.
Помню, помню пальчик каждый,
Каждый волос твой целую.
Кто любил тебя однажды,
Не полюбит тот другую.
3/III 1927
"Мчался я, как в поле брани..."
<Ю.И.>
Мчался я, как в поле брани
Молодой Наполеон.
Жаждал я завоеваний,
Был я дымом опален.
Адъютантом был мне ветер,
Конь железный подо мной
Вкруг дома в багровом свете
Разрывал, как вражий строй.
Я хотел побыть с тобою
В золотой последний час.
Как трофей горячий с бою,
Я увез тебя, лучась.
Помню всё… Как, уезжая,
Ты была еще бледна…
Я люблю тебя, чужая
Многогрешная жена.
28/II 1927
ГЛАГОЛЬНАЯ БАЛЛАДА *
Над бездною моря один я стоял.
Покинул я мир и о нем не мечтал,
О мире кровавом, объятом борьбою.
Над синею бездной один я стоял.
Как старому другу, внимал я прибою.
Безумный… Он жил между идолов скал,
Он плакал, смеялся, он сказку шептал.
Где пьяные плечи ныряют наяд,
Где пламенем белым их пальцы летят,
Утес там когда-то чернел одиноко.
Косматою думою был он объят.
Как замок забытый, молчал он глубоко,
И волны, бывало, целуют его,
А он всё молчит, не узнав ничего.
Однажды, как знамя победы, на нем
Блеснула красавица, вся в голубом.
На солнце, на тучки она посмотрела,
Потом второпях огляделась кругом,
И в бездну веселую кинулась смело,
И тайну свою далеко унесла
От скучного мира страданья и зла.
И волны мятежные с разных сторон
К утесу безмолвному шли на поклон,
Пернатые пели ему на привале,
Склонялся пред ним золотой небосклон,
И смуглые бури его целовали,
Но девичью тайну никто не узнал,
Утес равнодушный, как прежде, молчал.
И бездна вскипела и гневной волной
Разбило на скалы утес роковой.
Но девичью тайну волна не открыла…
С тех пор не смолкает безумный прибой,
С тех пор всё растет его буйная сила,
И если он к тайне ключа не найдет,
То берег он весь, как утес, разнесет.
1916 г.
ЛЕГКОМЫСЛЕННЫЕ СТРОКИ
"Друг далекий, друг мой близкий..."
Друг далекий, друг мой близкий, –
Трон поэзии российской
Стал свободен… Царь последний
Сам повесился намедни.
Только знает мозг Аллаха,
Кто наследует по праву
Мех соболий Мономаха
Да завистливую славу.
Ох, и звать меня Григорий,
А другой зовет и Гришкой, –
Нам, Отрепьевым, и море
По лодыжки, мы с отрыжкой.
Много выпили мы браги
Для веселья, для отваги.
Есть и сил у нас излишек
Для ночей с Мариной Мнишек.
Был еще один Григорий.
Ох, и вспахивал он бодро
На пуховом косогоре
Белой Вырубовой бедра.
Гей вы, россы, берегитесь,
Кто пешком да кто в карете.
Новый вам явился витязь, –
Это мы, Григорий Третий.
НАДПИСЬ
Палить из пушек надо, друже,
Чтоб нас услышали теперь.
Книжонка – слабое оружье, –
Пугать им уток да тетерь.
И даже этот «Череп» зверя
Не прошибет их черепов.
Они в клопах живут и верят
Они в бессмертие клопов.
У них в углах квадратных комнат
Веселый свист проворных крыс.
Из них никто, никто не вспомнит,
О чем печален кипарис.
О чем поет у скал Сухума
Вольнолюбивая волна,
Какая злая бродит дума
В косматом сумраке вина.
Лишь полоумные поэты,
Как я, как ты, как ты, как я,
Студеным трепетом одеты
И рвутся в знойные края.
17/августа 1926
"Я где-то вычитал, что будто..."
Я где-то вычитал, что будто
У бывших мраморных богов
Нога была крылом обута
И был язык, как гром, суров.
Ты кем откопан, окаянный,
Нас принуждающий хромать?
Кругом поэты-грубияны,
Склоняющие слово: мать.
Совсем не презирают прозы,
Так ею пьянствуют всегда,
Когда висят над миром грозы
И шире катятся года.
За то, что много бурелому
Непроходимого кругом,
Скребут по дереву сырому
И деревянным сапогом.
БРАТЬЯМ ГОВЕЮЩИМ
И набожные христиане
Говели только семь недель,
А ваше самоистязанье –
Годами длится канитель.
Водою пресной полны чаши,
Боитесь мяса и вина.
На пост, должно быть, величайший
У вас душа осуждена.
А тут весна, ее каретца
У самой кельи, у крыльца.
Пора вам, братья, разговеться,
Наполнить кровью воск лица.
Переменить на восклицанье
Немую точку бытия,
Услышать звездное бряцанье,
Увидеть звездные края.
"Нужен синтез, дайте синтез..."
Нужен синтез, дайте синтез, –
Говорят профессора.
Вот попробуйте, продвиньтесь –
Бестолковая пора.
Изабелла, Иоланта,
Нам о вас теперь молчать.
Нынче малого таланта
Превозносится печать.
О, конечно, нам знакомы
Шум поэтов и молва, –
Нам их делает знакомый
На сезон или на два.
Я краснею, то к ланитам
Сердце кинулось, скользя.
Как опасно знаменитым
В наше время быть, друзья.
"Жил на свете граф Амори..."
Жил на свете граф Амори,
Он кончал романы дам.
Было радо сине море
Водяным его трудам.
Суша радовалась тоже,
И, бывало, юнкера –
В николаевской отхожей
С ним сидели до утра.
Был он в славе, был он в силе,
Были думы далеки,
И в провинции просили
«Автограф его руки».
А теперь иные просьбы.
Граф ни глаз и ни ногой.
Начинать ему пришлось бы,
А уж кончил бы другой.
"Из тревоги современья..."
Из тревоги современья
Я живой восторг беру,
Но веков забыть каменья
Не позволил я перу.
Я почти влюблен в антенну,
Как в нагой осенний куст…
Но спасибо также Тэну
За дешевый курс искусств.
Быть поэтом Энностроя
Я б легко, конечно, мог…
Но, божественная Троя,
Черт бы взял твой мертвый мох.
Тут еще какой-то Хаос
Мне хохочет и поет.
Я от песен задыхаюсь,
Гневом слов кривится рот.
Вам, потливые пииты,
Легкий гул моей хвалы.
Вы рубцами не покрыты,
Вы – послушные волы.
Пусть сияет, как рубины,
Рыжеватая вода.
Чтоб работали турбины,
Лейте воду, господа.
ИДИЛЛИЯ
Я с рукой простертой,
Дьявол подо мной
Масти не мухортой,
Масти вороной.
Бронзовый упругий
Змей вокруг меня,
Блеск его кольчуги
Веселей огня.
Мы летим направо.
Месяц, как шалаш.
Плещет переправа,
Берег будет наш.
А кругом на скатах
У ночной реки
На коньках пегатых
Скачут пареньки.
Уши их, как свечи,
Да глаза темны,
Бедностью овечьей
Пахнут зипуны.
Заезжают влево,
Мутно и темно.
Водяная дева
Тянет их на дно.
"Селиван искал крамолу..."
Селиван искал крамолу.
Говорил он молодцам:
Этот – много в нем помолу,
Запируем, братцы, там.
И пошел вскрывать он зерна
Наших злаков золотых,
Стал уписывать позорно
По кускам широкий стих.
Развернул один акростих,
Даже вскрикнул: вот она, –
Имена святых… От злости
Хохотал на имена.
Опустил главу он тихо,
И решил он мудро тут:
Знать, жена его – купчиха,
Если так ее зовут.
"Не Кипарисов, некий Мхов..."
Не Кипарисов, некий Мхов
Не похвалил моих стихов.
Не вижу в этом я плохого,
Но жаль, что обессмертил Мхова.