— Что, так и придется плестись? — почти ласково, с участием спросила Ленка, и сразу вспомнилась и баня, и ребята, и вот из-за такой колонны… Да что он, в самом деле, сам забыл, на чем едет?
— Нет, погоди. Обочину только найду поудобнее.
Обочина нужна сухая, ровная, надежная, да вот и она. Включил полный привод, мигнул последнему грузовику фарами, взревел движком — и правый обгон по обочине, назло всем правилам, колоннам, дуракам и дорогам! Так только и ездить в России. И солдатики, уныло смотревшие из кузова на дорогу, оживились, стали пальцами тыкать, что-то говорить, да за шумом не слышно. Живо обогнали и последний грузовик, и предпоследний, и еще три, а там и кончилась эта колонна, и обочина не подвела. И начался прямой, без помех, путь к бане!
— Пап, а расскажи, как ты в армии служил?
Он даже поперхнулся, не зная, что ответить. Как об этом рассказать мальцу? А ведь ждет. Сказка давно закончилась, да и надоела, и пейзажи за окном не впечатляют, так что давай, папа… Только что рассказывать? Про будни боевой и политической, про сапоги да мозоли, портянки да бани, другие, солдатские бани? Или вот еще про товарища старшего прапорщика Дерюгина? Ни к чему это. Митьки это уже не должно коснуться, они что-нибудь придумают, уж такие деньги, как в военкомате берут, можно будет наскрести. Не пойдет он в эту рабоче-крестьянскую, крепостную, казенную.
Или придумать чего героического? Да не было ничего такого. Ни самому повоевать не пришлось (в Афганистане), ни воюющих разнимать (в Карабахе очередном), ни даже последствия мирного атома ликвидировать (в Чернобыле). Правда, в части химзащиты, стоявшей в южнорусском городке, где трубил Володя свои семьсот тридцать дней в сапогах, из офицеров и даже прапоров многие как раз с тех последствий вернулись. Да и то ничего, не жаловались, а рассказы были в основном анекдотичные, как колхозники в окрестных селах вишни себе собирали да уезжать никуда не хотели.
— В армии мне снились сны, — неожиданно для себя самого ответил Володя.
— А что, дома не снились, что ли? — недоумевал детенок.
— Дома тоже, но в армии… Знаешь, кто в армии не был, тот не знает, что такое сон. Нам его почти всегда не хватало.
Только как ему расскажешь про сны? Только тот, кто бывал несвободен, знает снам цену. В той кадрированной части в наряд ходили через день, так что привыкли, приспособились «щемить», как они это называли, прямо в наряде и даже на посту в карауле. В ночном штабе дневальный запирал дверь, стелил себе в углу шинель и отдыхал до самой проверки. Вот часовому у знамени приходилось немного сложнее. Стоял он на особой платформе, и если сходил с нее, сразу замыкались контакты и на пульте начальника караула загоралась лампочка. Приходилось подкладывать между контактами маленький зеленый камешек, «пасту ГОИ», которой начищали медные бляхи. А там можно было и на пол ложиться в обнимку с автоматом. Всем, кто бы так ни делал, в самый первый раз снился один и тот же сон: спящего часового застает на посту сам командир части… А потом уже не снились никакие залеты.
А вообще, сновидения — это было главное. Только они давали свободу. И ему, и другим снилось… Он ехал домой, почти каждую ночь, только прямая дорога оказывалась лабиринтом — что-то вставало на пути, и вот он бродил по соседним улицам, не в силах дойти до дому. И тут тяжелый и радостный сон разбивался вдребезги о крик дневального, и между «батальон, подъем» и «строиться, форма одежды номер три» он возвращался в реальность Советской Армии.
— Пап, чего молчишь? А что тебе снилось?
— Мне снилось, как я еду домой.
— Домой очень хотелось, да?
— Ага. И мне, и всем остальным.
— А теперь тебе снится, как ты едешь домой из армии?
— Теперь уже нет. Теперь…
С тех пор, как этот путь состоялся, он уже никогда не снился. Но приходили другие сны: что он снова в армии, не дослужил, оказывается, тогда каких-то дней (на самом деле их и вправду вышло меньше 730-ти, потому что призывали после студенческой сессии, уже в июле). И вот — ряды кроватей под синими казенными одеялами и ряды дней, устремленных к дембелю, почему-то не состоявшемуся. Сначала эти сны походили на настоящую армию, но чем дальше, тем сказочнее они становились, и оставалось только общее ощущение казарменной тоски, тягучей, непонятной, нескончаемой.
— Что теперь, пап?
— Теперь иногда снится, как будто я снова в армии.
— Бедный ты мой… — Ленка погладила его по плечу.
— Да ничего, на самом деле, страшного.
— А мне вот иногда сниться, что я снова в школе экзамен по химии должна сдавать, а я не знаю ничего…
И потом уже, километров через полтораста, когда и Митька задремал на заднем сидении, и та колонна осталась далеко позади, Ленка осторожно спросила его:
— И что, часто так сниться?
— Как «так»?
— Ну, про армию.
— Да нет… не так чтобы часто. Сам не знаю, почему. Знаешь, как будто мне говорят: во всем этом был какой-то смысл, я чему-то научился там, хотя и сам едва ли знаю, чему. Вроде потерянных два года… но был же какой-то смысл!
— Ты мне никогда об этом не рассказывал.
— О снах?
— О них, и вообще об армии. Плохо было?
— Ты знаешь…
И в самом деле, как об этом рассказать?
— Да знаешь, что жаловаться. Не так уж и плохо, были вот, кто действительно попал в Афган, или в стройбат забайкальский, где русских двое парней в роте. Тем да, круто пришлось. А у меня… да в общем, нормально. Как у всех.
— Ты — не все.
— Да в самом деле, Лен, нормально все. Просто — другой мир, другая жизнь. Параллельное пространство. Выпал на два года, потом вернулся, живой и здоровый. Может, чуть более зубастый, так это в жизни не раз пригодилось.
И больше об этом не говорили. Дорога была дальней и отвратительной по качеству, и еще пошел дождь, и приходилось обгонять фуры дальнобойщиков по встречке, брызги веером. В машине было тепло и уютно, играла спокойная ирландская музыка, а впереди ждала база отдыха, старые друзья и баня у озера, которую должен был заказать тот, кто из них приедет первым.
Добрались благополучно. Но первыми, конечно, оказались Смирницкие, а не они — слишком долго возились утром, поздновато выехали, да еще приключения эти по дороге. Серега встретил их прямо у ворот, обнялись, обменялись радостными восклицаниями про рыбалку, про шашлыки, да сколько лет сюда приезжаем, почти что с советских еще времен — все уже, считай, стало ритуалом. Только раньше на поезде-автобусе, да в общем корпусе, да без шашлычков, без бани… Денег тогда не было.
А что, кстати, баня? На сегодня занята. И банщик в этом году какой-то новый, их не знает. Ну ничего, Серега с ним договорился, что в полночь, как попарятся последние клиенты, после официального закрытия, он все приготовит и уйдет. И парься хоть до утра. А малой — что малой, положим спать, он и не проснется. Ничего страшного!
На том и порешили. Замучанный дорогой Митька уснул раньше, чем коснулся головой подушки, так что было время и собраться с толком, и Смирницких подождать на сосновой полянке у главного корпуса. Ясная августовская ночь, напоенная лунным светом, очертания стройных сосен, запах близкой воды и лесных трав.
— Вот оно, счастье! — выдохнул Володя.
— И еще две недели впереди! — отозвалась Ленка.
— Как город надоел…
— Вовка, знаешь, что я думаю… Вот как все-таки здорово, что живем сами по себе, можем поехать, куда хотим, и не нужны эти Багамы, и миллионы эти, просто вот так вот жить — вот это и счастье.
— Ага…
А тут и Смирницкие подошли, отправились к бане. Справа спал сосновый лес, слева за стволами блестела под луной вода, и так сладко было представить, как будут они нырять в этот плещущий свет, прямо из парилки…
У самой двери бани шагнула вышла им навстречу фигура:
— Уж и заждался, ушел почти. Вот и ключи, только завтра, едритьска-сила, поутру верните.
— Какая, говоришь, сила? — усмехнулся Смирницкий.
— Чего? — не понял банщик, — печка нормально протоплена, каменка хороша, сами увидите.
— Да не, я не о том, присказка у тебя забавная.
— А… — кажется, он так и не понял, о чем это, — ну, пошел я, легкого парку.
Парок и вправду был — легкий, но забористый. Протоплено и в самом деле было отлично, и стены добротные, досками обшитые, держали пар, и масла шалфея в воду капнули, когда поддавали, и вениками нахлестались…
А потом можно было лежать на воде, и над тобой плыли звезды, а под тобой озеро дышало своей жизнью, неизменной с ледникового периода, и сказочными были в этом полнолунии стволы сосен, россыпи трав, деревянные мостки и силуэты женщин, выходящих из воды.
Завернутые в простыни, раскрасневшиеся, счастливые, они потягивали за столом пиво, как вдруг Володя спросил у Смирницкого:
— Что там за присказка была, у банщика?
— Какая присказка?
— Ну, ты еще переспросил?
— Не помню… А что?
— Едритьска-сила?
— Ну да. А что?
— Да так, вспомнилось… Сегодня как раз Митька про армию меня расспрашивал.
— Так, пацан, ему и положено. Наша Танюха другим интересуется, все больше с мамой шепчутся. Мне бы вот тоже сына, может, через годик на второй заход пойдем.
— А у нас, — Володя сделал большой-большой глоток и в изнеможении откинулся к стенке, — у нас прапор был, батальонный старшина.
— Батальонный старшина?
— Ну да, часть кадрированная, рот не было, сразу батальон. Так вот, был такой товарищ старший прапорщик Дерюгин. Но все его звали Крамором, хрен его знает, почему. Вот у него такая же присказка была.
Дамы тем временем завели свой какой-то разговор, что-то о моделях и размерах, ну, как положено — мальчики о мальчишеском, девочки о девчачьем. Отдых все-таки.
— А у нас старшина был — хохол, — поддержал разговор Смирницкий.
— Это часто бывает, хозяйственные они. Наш вот русский был. Но не в том дело. Сволочь редкостная.
— Ну, на то и старшина.
— Нет, я не в том смысле. Что он там за порядком смотрел, наряды лепил — это, в общем, должность у него такая. Унижать он нас любил. Даже, знаешь, мог не наказать, а вот перед строем вывести, да как начать… Или вот, встанет батальон на «взлетке», и — досмотр тумбочек. У кого что хранится, да с комментариями. Письма, фотографии, книжки — знаешь, как начнет перед всеми: «вместо бабы своей лучше пасту зубную положите, товарищ солдат! Баба — она, едритьска-сила, гигиене не способствует! Как на случку в увольнение бегать, это вы сразу, едритьска-сила!» Так обосрет перед строем, карточку потом прямо в руки противно брать.