– Простите. Что происходит?
– Не беспокойся, Ник, женщин д' десь нет. Можешь не стесняться. Этот голос. Вкрадчивый, пугающий. Голос из фильмов с Питером Лорри, даром что «Касабланка» – одна из любимых его картин.
– Ах да, прости, ты, наверное, умираешь от желания покурить. Это верно, сигарета ему сейчас не помешала бы.
– С другой стороны, если ты немного подождешь, то получишь столько никотин сколько сможешь усвоить.
Смех. Отнюдь не внушающий розовых надежд – смех человека с серьезно расстроенной психикой. И все же надо постараться поддерживать разговор.
– Может быть, нам стоит обсудить происходящее? Людям обычно объясняют, ради чего их похитили. Иначе вроде бы получается бессмыслица.
– Ты днаешь, ради чего, Ник. Мы хотим, чтобы ты перестал убивать людей. Многих-многих людей. Больше полумиллиона в год. И это только в Соединенных Штатах.
– Нет никаких данных, которые подтверждали бы это, – сказал Ник. – Ник! Это не пройдет. Ты не в шоу Опры Уинфри.
– Да ведь настоящая цифра и близко к полумиллиону не лежит. Даже антитабачные Горлопаны не решаются называть больше 435 тысяч.
– Горлопаны. Очень данятно, Ник. Это ты так именуешь людей, которым хочется, чтобы табачные компании перестали совершать в погоне да прибылями человеческие жертвоприношения?
Ника уже раздели до трусов. Он услышал звук открываемых картонных коробок. Когда вам на голову надевают непроницаемый мешок, вы приобретаете восприимчивость к разного рода шумам. Послышался треск, с каким разрывается пластик.
Рука надавила Нику на грудь. Он подскочил в кресле, напрягая лодыжки и заново связанные запястья. Рука отстранилась, что-то оставив на груди, что-то липкое, льнущее, да бандаж.
Другая рука – или та же – прижалась к груди, чуть сместясь, и тоже что-то оставила Так оно и продолжалось, пока ему не залепили всю грудь, а следом руки, спину и ноги, от трусов до лодыжек. Настал черед лба и щек. Скоро оклеенным оказался каждый квадратный дюйм его тела. Поерзывая в кресле, он ощущал себя некой клейкой массой, слепленной из пластырей куклой.
– Послушайте, может, все-таки поговорим?
– Ты помнишь, Ник, как я пообещал у Лэрри Кинга тебя погасить? Меня? Погасить? До Ника дошло наконец, что этот психопат облепил его с головы до ног никотиновыми пластырями. И стало быть, прямо сейчас огромное, может быть, смертельное количество никотина просачивается сквозь кожу в его кровь. Оно конечно, научных доказательств того, что никотин вреден, не существует…
Он произвел в уме вычисления. Сколько там никотина в одном пластыре – двадцать два миллиграмма? А в сигарете около одного, то есть каждый пластырь – это примерно пачка сигарет… а на него, похоже, налепили штук сорок… четыре блока? Даже по меркам табачной индустрии для одного дня многовато.
– Радреши я тебе кое-что почитаю, – сказал Питер Лорри. – Это ид листка, который прилагается к пластырям, по одному на коробку. Надывается «Побочное действие». Мой любимый рад'дел. Насчет опухолей в дащечных мешках хомяков и передних отделах желудков крыс Ф344 мне не очень интересно. Я даже понятия не имею, что это да крысы такие. Вообще, тут столько всего понаписано, прямо не днаю с чего начать. Давай я тебе пивное дачитаю.
Ника начинало подташнивать. И пульс, похоже… конечно, он нервничает – как тут не нервничать? – но сердце бьется слишком уж быстро.
– Послушайте, я считаю, что некурящие имеют полное право дышать воздухом, не смешанным с табачным дымом. Наша индустрия трудится рука об руку с общественными и правительственными организациями, добиваясь того, чтобы…
– Ник… Ты просто слушай, ладно? Тут скадано «эритема». Днаешь, что это? Мне так пришлось в словаре посмотреть. Покраснение кожи, вот что, вроде как от химического отравления или когда на солнце обгоришь. Осмелюсь даметить, у тебя будет ну очень красная кожа, Ник. Может тебя даже в кино водьмут, на роль индейца. Хе-хе. Ой, прости, Ник, это была неудачная шутка.
– Моя индустрия получает в год сорок восемь миллиардов прибыли. Мне кажется, для вас тут кроются очень интересные возможности. Думаю, никто из присутствующих здесь не откажется пораньше уйти на покой и скоротать остаток дней на Сен-Барте или еще где-нибудь.
– А вот это я и сам понял. «Боли в брюшной полости, сонливость» – это когда в сон клонит, верно? – «кожная сыпь, потливость. Боли в спине, дапор, диспепсия, тошнота, миалгия». Ну и словечки у них. А, вот хорошо: «головокружение, головная боль, бессонница». Чего-то я не понял, то у них сонливость, то бессонница. Ладно, выясним опытным путем. Днаешь, Ник, ты внесешь черт-те какой вклад в науку. Про тебя напишут в «Медицинском журнале Новой Англии». Ну-с, что еще? «Фарингит»? Это когда по горлу полоснут, что ли? «Синусит и… дисменорея». А вот что это такое, я и днать не хочу, уж больно страшно двучит. Ты мне про нее поподже расскажешь. Жжет. Сильно жжет кожу.
– По-моему, для начала вам стоит потребовать пять миллионов. А после поднять цифру. Не хочу хвастаться, но на мне держится очень важная часть нашей стратегии в сфере средств массовой информации, так что…
– Да ведь мне деньги-то не нужны, Ник.
– Так что вам тогда нужно? Мне не терпится услышать. Сердце. Ничего себе! Бу-бум, бу-бум.
– А что нужно каждому ид нас? Скромный достаток, любовь достойной женщины, не слишком большая дакладная, хорошо поджаренный бекон. У Ника совсем пересохло во рту да еще появилось чувство, будто его завернули в фольгу. В голове бухало. Сердце дергалось, как отбойный молоток. И в желудке начало что-то такое завариваться… что долго там не задержится.
– Фуух.
– Кстати, ты видел статью в «Ланцете»? Насчет того непостижимого факта, что в ближайшие десять лет в индустриальном мире дагнется от курения 250 миллионов человек? Каждый пятый, Ник. Потрясающе, а? Впятеро больше, чем погибло в прошлой войне. Бумбумбумбум.
– Агхрррр.
– Все население Соединенных Штатов.
– Я уволюсь. Пойду… работать… в ассоциацию… «Легкие»…
– Очень хорошо, Ник. Мальчики, вам не кажется, что Ник делает большие успехи?
– Ахрррр.
– Тебе вроде неможется, Ник?
– …хррр… Бумбумбумбум. Сердце колотилось о ребра с криком: «Гулять хочу!»
– Нет худа бед'добра, Ник. Готов поспорить, на курево тебя больше никогда не потянет.
– …бррлуп.
Глава 12
– Видал? – спросил патрульный полицейский у своего напарника, сидевшего рядом с ним в машине на авеню Конституции, неподалеку от Мемориала ветеранов Вьетнама.
– Для бега трусцой поздновато, – зевнул напарник.
– Давай-ка посмотрим.
Они вылезли из машины и двинулись в сторону парка Конституции, освещая фонарями объект своей любознательности. Мужчина, белый – хотя кожа у него странноватая, оттенок какой-то неживой и рыхлая, что ли, – шесть футов, 170 фунтов, шатен, сложение атлетическое. Спотыкаясь, бежит вдоль пруда. Наркоман, конечно.
– Сэр. СЭР. Пожалуйста, остановитесь и повернитесь к нам лицом.
– Ты видел его лицо?
Да уж. Как у загнанного оленя. А что у него на теле?
–Повязки, вроде.
–Ты не слышал, из больницы никто не удирал?
–Сообщений вроде не было. А быстро бегает, сукин сын. Нет, ты только глянь.
–Кока?
–Не-а. Похоже на ангельскую пыль.
Они догнали его на маленьком островке посреди парка Конституции, том, где можно прогуляться по преамбуле к Декларации независимости, вырезанной в граните вместе с именами подписавших ее людей.
–Сэр?
–Отстань от меня! Ты мне даже в кино не нравился! Ненавижу «Касабланку»!
–О чем это он?
–Спокойнее, приятель. Мы не причиним тебе зла.
–Свяжите меня с Главным врачом! У меня для нее сведения чрезвычайной важности!
– Ладно, друг, поехали к Главному врачу. –Об этом никто не должен знать, только она! – Хорошо, приятель. Что это у тебя не шее?
–Плакат.
– «Казнен за преступления против человечины».
–Человечности.
–И что это значит?
– Понятия не имею, но для казненного он больно уж шустрый.
– О господи, отойдите в сторонку.
–Ничего, приятель. Вздохни поглубже. Сроду не видел, чтобы кто-нибудь так блевал.
–Явно чем-то накачался. Вызови-ка «скорую». А, черт, держись подальше, он опять
– Знаешь, на что они похожи – на эти штуки для курильщиков, на пластыри.
– Джо Ринкхауз их пробовал. Все равно курит.
– Спорим, он на себя столько не лепил. Эй, приятель, ты в порядке?
– В каком там порядке! Ты посмотри на него.
– Похоже, придется ему КПР делать.
– Милости прошу.
– Ну вот еще. Нынче твоя очередь.
– Давай «скорую» подождем. Не нравится мне все это. Может, тут какое новое извращение?
– Интересная мысль.
– Готово.
– Что у нас есть?
– Имя неизвестно, сильно возбужден, рвота, резкое обезвоживание. Давление двести сорок на сто двадцать. Рвота, эритема. Пульс сто восемьдесят, стабильный. Похоже на ППТ.
– Сэр? Сэр, вы меня слышите? СЭР? Ладно, продолжайте нитраты. Верапамил, десять миллиграммов, в четыре приема. И сегодня, пожалуйста.
– Приходит в себя.
– Чем это он облеплен?
– Похоже на никотиновые пластыри.
– Новый способ самоубийства?
– Снимите их, и побыстрее. Этого хватит, чтобы лошадь угробить.
– Ух ты, беднягу ожидают неприятные ощущения.
– Беднягу ожидает могила. Сэр? СЭР? Как вас зовут?
– А, чтоб тебя! Дефибриллятор!
– Ладно, сейчас мы тебя прокатим на молнии. Поставь на максимум. Давайте электроды. Готово? Все отошли.
Вввввамп!
– Еще разок. Отошли.
Вввввамп!
– Отлично, отлично! Есть синусовый. Ставьте капельницу с лидокаином.
Ник очнулся под писк какого-то устройства и сразу ощутил головную боль, заставившую его пожалеть, что он еще жив. Во рту стоял вкус горячей смолы, смешанной с голубиным пометом. Руки, ноги и нос ледяные. Какие-то провода подведены к груди, трубки входят и выходят изо всех отверстий тела – кроме одного, и на том спасибо. Нику только что снился удивительный сон. Он лежал на, столе, подключенный к машине, работающей на постоянном токе, и тут доктор Вит внезапно спятил. Он врубил напряжение, которого хватило бы для питания всего вашингтонского метро, и при этом ра