Жозефина и Жозеф Фрисеро произвели на свет четырех сыновей. Один из них был русским морским атташе в Лондоне и женился на англичанке. Это его сыном и был брюссельский инженер Эмманюэль Фрисеро, явивший столько благородства и славянской щедрости в ту пору, когда близкую его сердцу, но не столь близкую по крови Россию постигли кровавые катастрофы — переворот, террор, насилие, нищета, океан лжи и предательства. Эмманюэль и жена его Шарлотта пригрели в своем брюссельском доме, где они жили с двумя детьми, беглую семью Березниковых, позднее — еще троих детей генерала П. Н. Врангеля и по просьбе парижанки Людмилы Любимовой (той самой красавицы-княгини, чья история подсказала писателю А. Куприну его «Гранатовый браслет») взяли на воспитание и троих сироток Любови и Владимира Сталей. Официально усыновлять Колю супруги не стали, чтобы сохранить ему его высокое имя, но были они для бедных петербургских деток любящими и заботливыми родителями. Притом что мадам Шарлотта Фрисеро возглавляла Русский Красный Крест в Бельгии и неустанно хлопотала о все новых и новых беженцах из несчастной России.
Конечно, верная своему обещанию, данному бедной подруге, и Людмила Ивановна Любимова (для большей «славянскости» грамотный французский биограф де Сталя зовет ее «Людмила фон Любимоф») пыталась поучаствовать в «воспитании», регулярно наезжала в Брюссель, однако дети росли, как могли, да и что можно сделать с подростками в их «невозможном» возрасте (вот ведь и собственный любимовский сынок Левушка вырос журналистом, редким паскудником и предателем, перебегавшим от монархистов к нацистам, а от них — к большевистским разведчикам до тех пор, пока не был выслан французскими властями из Парижа к новым его хозяевам, где он и написал свой знаменитый шедевр клеветы про эмиграцию…).
Конечно, Коля Сталь был тоже нелегким подростком, но родители («папа с мамой» он их звал) нежно его любили и старались дать ему все, что могли, в первую очередь — хорошее образование. Сперва учился он в строгом иезуитском коллеже Святого Михаила, потом в загородном, очень «современном» и либеральном коллеже Кардинала Мерсье. Учился он посредственно, рано стал мечтать о карьере поэта, потом и вовсе решил быть художником. Подобные мечты не могли бы нас удивить. Легенды о предке-художнике жили в этом доме, завешанном картинами, а воображение мальчика, растревоженное с ранних лет, ни в чем не знало отказу. В конце концов Николай стал студентом Королевской академии художеств в Брюсселе, изучал вдобавок архитектуру в академии искусств Сен-Жиль, странствовал по Голландии и Франции, знакомился с живописью Матисса, Сезанна, Брака и Сутина. Двадцати лет он целый год провел в Испании, и письма его полны восторженных описаний старинных городов. Он вообще был существо восторженное, свободолюбивое и неуправляемое. На пути из Испании Николай остановился в сказочном Руэрге. В монастыре Святого Семейства в Виль-Франш-де-Руэрге он повидался с младшей своей сестричкой — восемнадцатилетняя Ольга стала монахиней.
Маяк. Эскиз Никола де Сталя. Был выставлен на антибской выставке «Осень и зима», посвященной последним месяцам жизни художника
Вернувшись в Брюссель, Николай снял мастерскую и стал заниматься живописью самостоятельно. Кое-что он зарабатывал росписями по чужим эскизам. Все ему дается, но становится ясно, что это еще даже и не начало. Месье Фрисеро разочарован и обеспокоен. Он помнит, что их предок, великий Жозеф Фрисеро, после всех своих успехов умер нищим. Что ж будет с мальчиком? Отец надеялся, что он хоть займется архитектурой, ведь обещал. Но Никола неуправляем, беспечен — он сын воли. Часто проводит время в русской ночлежке, среди русских беженцев. А чаще и вовсе не поймешь, где он пропадает.
В 1936 году состоялась его первая выставка — в брюссельской галерее Дитриш. В Париже Никола познакомился с молодым русским художником Ростиславом Лукиным. Всего лет на десять старше его был Ростислав, но удивительной была его судьба, как у всех здешних русских. Выбрался он из Феодосии шестнадцати лет от роду, сперва учился в гимназии в Константинополе, потом в маленьком городке Моравска Тшебова, потом в богословской школе, откуда сбежал. Учился и в Париже, писал там иконы для русской церкви. И сейчас есть в Париже такое общество — «Икона», а тогда во главе его стоял один из братьев Рябушинских — Владимир Павлович. Там мастера были замечательные, у них Лукин и учился, а теперь вот приехал в Брюссель, добыл кое-какие заказы в Бельгии… Лукин написал икону «Богородица — защитница русских на чужбине». И правда ведь, защитница.
Икона Р. Лукина «Божья Матерь, небесная покровительница Зарубежной Руси». 1932 год
Музей Ростислава Лукина в деревушке Арсонваль
Понравилось Лукину в Бельгии, вот бы здесь остаться. Ростислав Лукин показал Никола де Сталю технику иконописи, вот тогда и пришла Николаю идея — устроить выставку икон и портретов. Зазвали Лукина и принялись за работу. Никола написал пять икон. Договорились в маленькой галерее месье Дитриша на брюссельской улице Монтань-де-ла-Кур снять зал на неделю. Большого шума не было, а все же не прошла выставка незамеченной. Один из критиков упомянул в брюссельской газете про «молодого и талантливого художника барона де Сталь». Какая-то молоденькая девушка заглянула на выставку, умилилась, купила две иконы. Оказалось — дочь знаменитого дельца и мецената барона де Брауэра. Так попался молодой художник на глаза бельгийскому меценату.
С симпатичным Ростиславом они еще раз-два виделись. Получил в конце концов Ростислав Лукин бельгийское подданство, часто бывал в Брюсселе, но Никола к тому времени в Брюсселе уже почти и не появлялся, оба они были неутомимые странники.
Наконец, в глуши французской провинции отыскал себе Ростислав милый его сердцу глухой уголок, среди лесов, холмов и речушек французской Шампани, в департаменте Об, так похожем на русский Валдай.
Я и сам уже больше двадцати лет живу в этом уголке Франции, но только недавно обнаружил, что хутор мой лежит неподалеку от любимых мест Лукина, который обитал последние годы своей жизни в деревне Арсонваль близ крошечного шампанского городка Бар-сюр-Об, в нашем холмистом зеленом департаменте. Его тут все знали, этого Ростислава Лукина, старого Рости. Вокруг него собирались молодые ребята, которых он учил живописи. Свой деревенский дом он назвал Божий Дар, и он был прав, русский бродяга Ростислав из Белгорода и Феодосии, из Моравской Тшебовы и Брюсселя: истинно Божий Дар, Дар Божий этот уголок Шампани. Здесь русского художника многие любили: он вечно вступался за права шампанских виноделов, а детей их учил рисовать.
Когда у них там в Арсонвале ушел на пенсию один из учителей деревенской школы и уехал жить куда-то на юг, освободив двухэтажный казенный дом у дороги, старик-мэр пришел потолковать с Лукиным.
— Слушай, Лукин. Меня уже тут скоро не будет на этом свете.
— Меня тоже, месье ле мэр. Да ты выпей стаканчик, чего грустить. Твое здоровье!
— Так вот я что решил, Рости… Дом вон освободился у дороги, а я давно мечтал: пусть будет в этом доме музей Лукина. Берись за работу, пока есть время. Нас с тобой здесь не будет — будет музей. Поедут люди по дороге в большие города, а тут глянь — музей. Как в Труа или в Париже.
— Или в Феодосии… — вспомнил Лукин. — А может, и русские поедут когда-нибудь: не всегда же им взаперти сидеть в России. Ладно, пойду взгляну — надо будет расписать стены…
И вот совсем недавно, развернув у себя на хуторе случайно кулек из местной газеты, прочитал я, что «друзья Лукина» устраивают в Музее Лукина в Арсонвале очередную выставку памяти Лукина. Стало мне стыдно, что я там не бывал. В базарный день в крошечном соседнем Экс-ан-Оте в тенистом дворе огромной мэрии (в позапрошлом веке тут строили, не мелочились) почтенная библиотекарша мадам Мартель отыскала мне целую стопку альбомов Лукина. По большей части брюссельского издания альбомы, но были и шампанские: один из них так и назывался — «Божий Дар и молодые».
А потом хуторской сосед повез меня, безлошадного, в Арсонваль. Чуть не доезжая до городка Бар-сюр-Об, он притормозил у дороги, чтоб я смог прочесть надпись над входом — «Музей Лукина».
Теперь-то я знаю, что некогда Лукин с молодым де Сталем выставляли в Брюсселе свои иконы. Лукин его и учил, знаменитого ныне де Сталя, иконы писать, и многие отмечают нынче, что наука эта не пропала для великана де Сталя даром. Известная французская искусствовед Вероника Шильц (большой знаток русского искусства и близкий друг последнего «нобелевского» поэта России) в своей работе «Никола де Сталь и Санкт-Петербург» сближает работу де Сталя с работой русских иконописцев.
Ну а тогда, в 1936 году, после брюссельской выставки икон надумали Никола де Сталь с друзьями податься в Северную Африку, в одну из самых красивых стран Магриба — в сказочное Марокко, которое уже давно было открыто французами — художниками, поэтами, военными, чиновниками. И Делакруа там побывал, и Матисс, и Андре Жид… Пряная проза Пьера Лоти манила в дорогу многих читающих французов. Но только вот на какие деньги было странствовать? Папа Эмманюэль Фрисеро испытывал горькое разочарование — никем не сделался после стольких-то лет успешной учебы и путешествий любимый сын Никола, и конца его странствиям не было видно. Странствия, споры-разговоры, попойки, эксперименты… И ничего солидного, ничего путного, да он и сам это чувствует, сам в беспокойстве. Родители оплачивают ему мастерскую в Брюсселе, но бывает ли он там, работает ли — один Бог ведает. А теперь после долгих скитаний по Европе, по Испании подавай ему еще Африку. Нет, ни за что, — уперся отец.
Однако нашелся у молодого художника защитник, первый его меценат. О чем еще мечтает художник и что ему видится во сне, когда истекает срок платы за ателье, когда свет и воду уже перекрыли, а счета и напоминания об их неуплате с неуклонностью заполняют почтовый ящик? Снится художнику гениальный маршан-торговец, который все вот так сразу и продаст или, на худой конец, одно-два полотна, а еще чаще снится ему благородный меценат, тонкий и щедрый человек, который вытащит его из безденежья, потому что он может отличить настоящее искусство от модной поделки, от дряни, умеет наперед угадать талант. Вот он звонит у двери, меценат, с деликатностью входит в ателье… Как внимательно смотрит он на картину, все отметил, все сумел оценить, кивает благосклонно… Измученная нуждой и неизвестностью жена художника выглядывает из кухни… Не печалься, родная, мы спасены. Вот он лезет, наш гость, в карман, широким жестом достает… Боже мой, что это? Неужели это опять только сон? Нет, не всегда. Не будь благожелательных меценатов, рисковых самоотверженных галерейщиц, влюбленных в живопись маршанов, наша история оборвалась бы на этом самом месте, и не было бы этой яркой звезды в небе Лазурного Берега, а осталась бы в истории Парижа и Петербурга лишь одна знаменитая де Сталь — бойкая мадам Жермена де Сталь, урожденная Жермена Неккер (подробнее о ней смотри в примечаниях к Пушкину, начало позапрошлого века).