Учился он легко, очень любил историю искусств и вскоре уже часто спорил с преподавателями по тому или иному вопросу.
Чтобы ни от кого не зависеть, подрабатывал где придется – то дворником, то сторожем.
В это же время у него стало сильно падать зрение, из-за чего его не взяли в армию.
С Ольгой он познакомился на третьем курсе. Она училась здесь же, в институте, только на факультете математики. Ее восхитили его познания, независимость в суждениях и она влюбилась.
Для каждого из них это была первая любовь. До сих пор он нравился многим девушкам, но узнав его поближе, они быстро с ним порывали. Ольга же воспринимала его таким, как он есть: со всеми его достоинствами и недостатками.
Когда он говорил, она слушала его затаив дыхание, и ей хотелось, чтобы он говорил так целую вечность.
Ее родители жили в Подмосковье, она часто к ним ездила. Родителям не нравился ее выбор. «Они рано или поздно все уедут», – говорили они дочери, – «И останешься ты одна, а то еще одна и с ребенком».
Но она, возможно, впервые в жизни не послушала родителей и уже не представляла себе свою жизнь без Виктора.
И Виктор тоже привязался к этой скромной и доброй девушке. Она была первой, кто любила его таким, какой он есть.
Они были совершенно счастливы, но жизнь вокруг них вдруг резко изменилась.
Под красочное телевидение и елейные речи с прилавков магазинов исчез даже тот небогатый ассортимент, по поводу которого еще недавно все вокруг ворчали.
Вместо них появились, как грибы после дождя, бесчисленные лотки и магазины с импортной одеждой и косметикой, а потом и вся страна вдруг превратилась в бескрайний базар импортного барахла.
Никому уже ни до кого не было дела. Обязательное посещение занятий отменили, и студенты, так же как и все граждане страны, выживали кто как мог.
Большинство его однокурсников неплохо зарабатывали тем, что рисовали портреты прохожих на набережной. Подрабатывал и Виктор.
Ольга работала в школе, они сняли отдельную квартиру, но денег не хватало, и она тоже занялась торговлей. Ей совсем не шло это занятие, но выхода не было. Они начали ездить то в Польшу, то в Венгрию, привозили и продавали что могли.
Поначалу дело это было весьма доходным, хотя и нелегким. Но по мере того, как росло количество магазинов импортных товаров, хлопот становилось все больше, а денег все меньше. Расходы росли, нужно было платить всем – на таможнях, в поездах, на рынках.
И все-таки это был хоть и нелегкий но заработок, которого хватало на вполне сносное существование.
Продолжать учебу в институте он не стал. Кому в стране торгашей нужны художники, тем более – учителя рисования?
Однажды он получил известие от родителей – те собрались уезжать. Он не поехал к ним и даже не стал отвечать на телефонные звонки, когда мать пыталась дозвониться до него через знакомых.
Родители сдали квартиру, как тогда полагалось, коммунальным службам и уехали.
Возвращаться ему было теперь некуда. Такая жизнь вскоре надоела ему, и тогда он объявил Ольге о своем решении.
Документы он оформил чрезвычайно быстро и, взяв картины, отправился на землю обетованную.
Когда он прилетел в Израиль, цены на жилье достигли своего пика. Тех денег, что он получил в аэропорту в рамках так называемой «корзины абсорбции» – помощи новым иммигрантам – едва хватало, чтобы заплатить за два месяца проживания на съемной квартире.
С собой он привез незаявленные в декларации 500 долларов, но эти деньги, огромные для России того времени, здесь для него мало что меняли.
Начались бесконечные переезды с квартиры на квартиру. Один он снимать квартиру не мог, приходилось делить старые халабуды в южном Тель-Авиве с совершенно незнакомыми людьми.
Израиль был переполнен гастарбайтерами со всего мира: здесь были филипинцы, таиландцы, уроженцы Центральной Африки и масса палестинцев с оккупированных территорий. К ним прибавились еще четыреста тысяч «русских».
Он, что называется, «попал», как и многие другие.
Денег на обратный билет не было, а долг уже был – те деньги, что он получил прямо в аэропорту в виде помощи.
Чтобы улететь обратно, нужно было вернуть эти деньги, но кроме того, нужно было еще как-то жить.
В такой ситуации оказались почти все «русские», приехавшие со ста долларами в кармане: чтобы выжить, хватались за любую работу.
Он не стал исключением.
Поначалу Виктор пытался пробиться в Академию, но местная высшая школа давно уже перешла на коммерческую основу, и израильские профессора были крайне озабочены в первую очередь тем, чтобы оказаться не в последнем децеле среднего класса.
До его картин и талантов никому не было дела, это был не чудаковатый учитель рисования, который вместе со знаниями отдавал своим ученикам душу. Здесь уровень способностей оценивали секретарши на основании предоставленных документов и справок.
Ему выдали перечень курсов, которые он должен досдать, чтобы его приняли на учебу. Курсы стоили недешево и таких денег у него не было. Помощь студентам со стороны Сохнута была ограничена двадцатитрехлетним возрастом и оплачивали они лишь часть обучения.
И он хватался за любую работу – мыл посуду в ресторане, строил дороги, выносил мусор со стройки… Заработанных денег хватало как раз впритык…
После нескольких раз, когда ему недоплатили, а потом задержали зарплату, он несколько дней ночевал на улице. Точнее, слонялся, не в силах заснуть на скамейке посреди парка (свободных скамеек было тоже немного).
Помыкавшись дня три, он пришел в маклерскую контору в поисках более дешевого жилья, которое было бы ему по карману.
Здесь он и встретил Миру.
У нее был талант – всему находить применение и из всего извлекать деньги. Узнав о том, что он художник, она сразу же нашла ему заказчиков. Если он, по ее мнению, рисовал не то, что нужно или не так, как нужно, она тут же ему об этом говорила и приобретала с каждым днем все большее влияние на него.
Платили ему копейки – четыреста шекелей за картину маслом, но этих денег вполне хватало, чтобы оплачивать уже хоть и развалюху, но без соседей в комнате, которую, кстати, тоже нашла ему Мира.
У нее был дар продавать. Она могла продать все, даже воздух. Начав с Гербалайфа, она в отличие от многих горе-коммерсантов, не только не прогорела, но все выше поднималась в лабиринте этой пирамиды, став в конце концов воплощением успеха и зависти жаждавших денег и такого же успеха начинающих коммерсантов.
Очередной успех лишь разжигал ее не знавший границ аппетит. Даже родив одного за другим двоих детей, она и дома занималась не столько детьми, сколько расчетами и подсчетами.
Заработав на гербалайфе, она подалась затем в маклеры. Здесь удача также сопутствовала ей. Маленькая, с несуразной фигурой и лошадиными зубами, она умела очаровать кого угодно. Она всегда была доброжелательна, приветлива, а тех, кто, по ее мнению, не купит, умела отвадить незаметно, но эффективно. Спустя два года, она открыла свою собственную посредническую контору.
В Викторе она обнаружила немалый потенциал, и он сам не заметил, как полностью оказался в ее власти.
Сначала она нашла ему заказчиков, потом, когда он подучил иврит, устроила его вести кружки рисования для детей. Наконец, она убедила открыть его собственное дело – мастерскую для оформления картин и магазин принадлежностей для живописи по совместительству.
Теперь он сам выступал в качестве подрядчика для молодых художников, перепродавая картины. У него были золотые руки, но на самом деле, всем владела и руководила она.
По иронии судьбы, он обрамлял теперь чужие картины. Сам же оставил живопись, как он думал, навсегда, став ее подмастерьем.
Он оказался всецело в ее власти: точно все рассчитав, они, по ее настоянию, взяли колоссальные кредиты на покупку собственного дома и бизнес. Чтобы выплачивать долги, им приходилось в месяц зарабатывать столько, сколько другие семьи зарабатывали в течение полугода.
Казалось, что вместо сердца в груди у этой женщины – часы, безразлично отсчитывающие минуты. Ей всегда было мало, и она постоянно расширяла свой маклерский бизнес, потом расширяла его магазин и мастерскую, кидалась из одной финансовой авантюры в другую.
Она не забывала про деньги ни дома, ни в постели, ни даже когда рожала и кормила детей. При слове «деньги» ее огромные – на выкате – темно-карие глаза начинали гореть каким-то дьявольским огоньком, а главным интересом в жизни были новости из финансовой или светской хроники.
Узнав о том, что кто-то добился большего успеха, чем она в той же сфере, она лезла из кожи вон, чтобы добиться такого же или еще большего успеха.
Их семейный бизнес постоянно рос. Расширялся и штат работников.
Сама она продавала квартиры, пока, наконец, не осуществила своей главной мечты, став хозяйкой конторы по найму. А он с тех пор как они поженились сначала писал картины на заказ, а потом и вовсе забросил занятия живописью.
Его картины, которые он когда-то привез еще из Союза, так и лежали у них в кладовке, свернутые в тубус уже много лет. Он ехал за признанием, чтобы стать мастером, но в результате стал ремесленником, подмастерьем у собственной жены.
Дети слушали только ее, а на него смотрели лишь как на неотъемлемый и необходимый предмет обихода. Но все это было аккуратно упаковано в блестящую обертку внешнего благополучия.
Они не забывали отдыхать за границей, ходить в дорогие рестораны, менять машины и дома, обзаводиться новыми и поддерживать старые связи.
Тщательно собрав детальную информацию, она каждый раз умудрялась выторговать хоть символическую, но скидку или бонус, как постоянный и солидный клиент, и не стеснялась торговаться за каждую агору. И торг всегда оставался за нею.
Прежняя жизнь казалась сном. И вдруг…
Ольгу он встретил, когда они с женой отдыхали на Мертвом море.
Он увидел ее в ресторане гостиницы. Жена в это время принимала очередные процедуры.
Сомнений быть не могло: это была она, хотя изменившаяся, очень бледная и исхудавшая. Сердце его сразу будто остановилось. «Нет, не может быть», – успокаивал он себя. «Откуда ей здесь быть?» – продолжал он убеждать самого себя. Раньше такое с ним часто случалось. Ему все казалось, что вот он нашел ее, когда видел похожую на Ольгу женщину.