нигу. Остальные им были не нужны. Потом они возвращались из синагоги, уже не спеша и снова совершенно равнодушно шли мимо груды лежавших на земле книг.
Вечером, когда праздник закончился, улицы оживились, заполнившись народом. Но до валявшихся книг по-прежнему никому не было дела. И лишь местная детвора пыталась соорудить из них костер. Это удалось им лишь отчасти – огонь стал распространятся на пластиковые бачки, и взрослые, раздраженные вонью горящего пластика и нечистот, велели детям затушить костер. Полуобгоревшие книги лежали на земле возле мусорных баков до утра.
А утром начался обычный рабочий день. Уборка города началась рано – город был буквально завален мусором. Рабочие торопливо закинули останки книг в мусоровоз. Туда же высыпали и весь остальной мусор и двинулись дальше – впереди у них было много работы. Так закончилась история книг, рожденных в России и закончивших свою жизнь на Святой Земле.
Учитель и ученик
Я резко затормозил, но было уже поздно, и столкновение стало неизбежным. Я-то отделался лишь легкими ушибами, а пассажиры той, другой машины – легкими испугами.
Я сразу же узнал его, хотя с нашей последней встречи, прошло уже лет пятнадцать. Трудно было узнать в этом скромном, державшимся с таким достоинством молодом человеке развязного, наглого юнца, каким он был тогда. Сейчас он был вежлив, вел себя скромно и смотрел доброжелательно, несмотря на драматичность ситуации. Ведь в наших палестинах такие столкновения нередко перерастают в объяснения на повышенных тонах с выразительным жестикулированием. Он же вышел из машины, и доброжелательно мне улыбнулся.
Наверняка он не вспомнил меня. Зато я хорошо запомнил его и таких же как он – развязных, высокомерных юнцов, уверенных в своей полной безнаказанности и в своем праве унижать других.
Отвратительные сцены, будто вспышки молнии, вспыхнули в моей памяти. Я вспомнил, как он и его товарищи кидали куски торта в чем-то непонравившуюся им немолодую учительницу, раскатывая вокруг нее на велосипедах, и как потом один из них переехал ей ногу, и они в восторге смеялись, глядя как она корчится от боли… И как плевали в спину пожилой «русской» на автобусной остановке, коротая время до прихода автобуса… И слезы отчаяния той несчастной девушки на суде…
Вставив обойму и дослав патрон в патронник, я вышел из машины ему навстречу и всадил в него всю обойму на глазах у его жены и детей.
Я будто поставил жирную точку в этой долгой истории, которая началась много лет назад, когда я, будучи еще студентом университета, пришел работать в эту школу.
Школа эта считалась элитной. Здесь учились в основном дети из дорогих пригородов, родители которых имели высокий социальный статус и материально отнюдь не бедствовали. Но были здесь и дети из так называемых неблагополучных семей. Их было немного, но они были.
Директором школы была еще не старая дама, которая обладала изысканными манерами, говорила всегда негромко и грамотно. Это сочетание создавало приятное впечатление о ней, которое дополнялось ее мягкой и доброжелательной улыбкой. Ее манеры, да еще и в сочетании с мягкой, доброжелательной улыбкой, не могли не очаровывать.
Правда до меня доходили слухи, что дама эта не всегда такая обаятельная и временами даст фору бывалым торговкам с городского рынка. Вскоре я сам в этом убедился. Впрочем, как и во многом другом, когда обнаружилось, что за маской доброй, мягкой женщины скрывалась изощренная интриганка и злобная, циничная хамка.
Она выплескивала свои злобу и хамство на жертв своих интриг, но лишь окончательно загнав их в угол. А для этого у нее была целая изощренная система. Она слишком многое позволяла ученикам, делая вид, что закрывает глаза на их шалости, а нередко – и гораздо более серьезные проступки.
В нужный же момент, когда необходимо было кого-то приструнить, она раскрывала свой блокнот или делала вид, что смотрит в ноутбук, и совершенно без запинки, последовательно перечисляла все прегрешения незадачливого ученика. «Мы слишком на многое закрываем глаза в случае с тобой», – угрожающе шипела она, обращаясь к зарвавшемуся подростку, – «Но ты не думай, что все так легко будет сходить тебе с рук», – многозначительно добавляла она. И далее следовал целый список прегрешений ученика, среди которых часто оказывались и весьма серьезные, выходившие далеко за рамки административных.
Отношения директора с учениками, напоминали связь между бывалым опером и осведомителем из блатных. Позволяя им все в отношении рядовых учителей и сверстников, она, в случае необходимости, точно наносила удар в самое больное место. То, что казалось давно забытым, вдруг оказывалось тщательно задокументированным и бережно хранимым.
Нередко после такой беседы, здоровый детина под два метра ростом размазывал слезы по щекам как ребенок и на какое-то время становился в стенах школы кротким как ягненок.
Все, что предъявляла ему вдруг и сразу заботливая попечительница, было для зарвавшегося подростка как гром среди ясного неба, и он чувствовал себя как затравленный зверек.
Еще бы! Ведь им позволялось абсолютно все! Им позволялось не слушать родителей, презирать и унижать друг друга, ни во что не ставить учителей. Чувствуя вседозволенность и безнаказанность, они вели себя нагло, вызывающе и по отношению к друг другу и по отношению к учителям.
Как-то я был свидетелем отвратительной сцены, когда эти юнцы сидя на остановке, забавлялись тем, что плевали в спину пожилой женщине из «русских».
Тогда я схватил одного из этих молодчиков за шиворот так, что его смуглая физиономия побледнела от страха. Его сотоварищи с вытянутыми физиономиями повскакивали с мест и, как свора собак, стали угрожающе рычать на меня, но подойти не решались. Я готов был уже свернуть ему голову, но почувствовав в своих пальцах тонкую, как у цыпленка, шею и животный страх этого насмерть испуганного ребенка с искалеченной душой, вдруг отдернул руку, как будто меня ударило током.
Эту сцену наблюдали многие, кто – с любопытством, кто – с укором, кто – с безразличием.
На следующий день меня вызвала к себе директор. Там же сидели завуч и зам по воспитательной работе. Все три дамы начали меня воспитывать.
– Это же дети, – с нежностью в голосе говорила завуч, – С ними так нельзя.
– А плевать в спину пожилой женщине можно? – спросил я, прямо уставившись в глаза директорше.
– Я опаздываю на урок, – сухо заявила директорша.
На том разговор и закончился.
Похожих случаев было немало.
Если они находились поблизости от «русской» учительницы, то обязательно начинали громко говорить о том, как им «дают» «русские» уборщицы – почти задаром. Но все это сходило им с рук.
Единственной, кого они слушались, была она, потому что именно она предоставила им все эти привилегии и была гарантом их вседозволенности и безнаказанности. Поэтому и слушались они только ее и еще несколько особ приближенных к персоне директора.
Да и сама директорша вряд ли так смело помыкала бы всеми вокруг, если бы не система, которой она служила, и которая покрывала ее.
Начиналось все с того, что детям в младших классах терпеливо и подробно рассказывали об их правах. Особый акцент при этом делался на их взаимоотношения с родителями. «Если на вас повышают голос, или не дай Бог бьют – немедленно сообщите об этом нам, и мы вам обязательно поможем», – внушали детям на специальных уроках штатные школьные психологи.
Чуть позже наступала очередь учителей. С ними можно было спорить из-за оценок, повышать на них голос, шантажировать из-за оценок, в открытую смеяться. Выживали лишь те, кто могли вписаться в систему. А таких было немало. Нужно было четко знать, кого и чем прижать и кому служить. Имея в классе своих осведомителей и покровительство директорши, это было совсем не сложно.
Дети, выросшие и воспитанные этой системой, прекрасно ориентировались в том, кого можно третировать, а кого нет, на кого можно открыть рот, а перед кем лучше промолчать.
Так они росли до самой армии и только здесь им рассказывали об их обязанностях, напоминая о всех шалостях, на которые добрая администрация так долго и терпеливо закрывала глаза.
Воспитанные системой, все они становились идеальным материалом для армии. Им ничего не стоило ударить по лицу старика или женщину, выстрелить шутки ради осветительной ракетой по жилому дому.
Вернувшись из армии, многие из них, остепенившись, брались за ум, начинали учиться, обзаводились семьями и становились любящими семьянинами и уважаемыми людьми.
Несмотря на все отвращение, которое мне внушала эта школа, я проработал здесь несколько лет. Входил в класс со звонком, со звонком выходил, из коллег ни с кем не сближался, ученикам не позволял садиться на голову.
Меня они побаивались и не позволяли себе то, что открыто творили в отношении других учителей. Мой опыт службы в боевых частях пригодился мне и здесь – в школе. Да и компьютерные дисциплины, которые я преподавал, не оставляли особого места для долгих дискуссий. Здесь все просто: или ты знаешь, или нет. Или ты можешь, или не можешь. Так что мои взаимоотношения с учениками ограничивались лишь технической стороной, а их воспитанием занималась директорша и приближенные к ней лица из администрации школы.
Я был рад такому ходу дел и отсиживался в мною же созданной нише. Я планировал остаться здесь до окончания университета, а потом начать искать работу уже в солидных фирмах.
Неизвестно как бы сложилась моя карьера, если бы не одна история, которая полностью перевернула мою жизнь.
Эта история всколыхнула в свое время всю страну.
В тот год в нашей школе появилась новая ученица. Девочка казалась странной. Вела себя скромно, была замкнутой, не примыкая ни к одной из компаний. Такое поведение почему-то сразу вызвало к ней враждебность со стороны одноклассников. Начались насмешки, быстро переросшие в откровенную травлю.
А потом все вдруг прекратилось. У нее появилась подруга из класса, которая легко вошла к ней в доверие.