Ходить в государственную службу занятости бесполезно. Те, кто приехали лет на десять-пятнадцать раньше, с презрением смотрят на наши советские дипломы и высокомерно говорят о том, что «стране нужны рабочие», при этом тыкают так, как будто мы с ними пили на брудершафт. Где-то я уже видел эти сытые, лоснящиеся от самодовольства рожи. Именно рожи. Ну да, всякие засланцы от Сохнута.
– Отправь своих детей на стройку, раз стране нужны рабочие, – говорю я высокомерной чиновнице.
Чиновница меняется в лице и зовет охрану. Я ухожу. Вряд ли мы с ней еще увидимся. Дама провожает меня взглядом полным обиды и неприязни: «Для того ли мы страдали и добивались столько лет права на выезд?!» – кричат ее глаза. А я вспоминаю одно из бессмертных творений Булгакова: «Чтобы тебя расстрелять, Парамоша, я бы к красным записался…»
На работе неожиданные перемены: арабы зарезали нашего работодателя. По версии следствия, они оказались террористами. Но ходят слухи, что он задолжал им зарплату за три месяца… Может, это и цинично так говорить, но все, что ни делается, делается к лучшему.
Я нахожу работу ближе к дому и мы переезжаем ближе к морю. Когда море совсем рядом – плевать на все. В субботу закрыто все, кроме синагог и моря. Моря не закроешь – кишка тонка. Арабов тех я больше не видел. Но тот взгляд, полный ненависти, и его зловещую ухмылку – запомнил.
Шоумен
Звали его Фредди Крюгер. Хотя на самом деле был он Пашкой, а может, Лёшкой – никто толком этого не знал, да и не интересовался. Но Крюгера знали все, во всяком случае, алкаши, ежедневно коротавшие жизнь у «русского» магазина.
Прозвали его Крюгером за безобразную внешность. Весил он от силы килограм сорок-сорок пять – в чём только душа держалась… Чёрный весь, заросший серой щетиной с беззубым ртом и глазами, после взгляда в которые не оставалось сомнений даже у самых неискушённых – перед вами конченый алкаш.
Именно таким и был этот Пашка-Крюгер – конченым алкашом. В квартире, где он жил, больше двух лет никто не держался. Она была закреплена социальными службами за хрониками, которые сменяли здесь друг друга ежегодно, а иногда и раз в полгода. Собственно, и Пашка прожил в ней в общей сложности ненамного дольше.
Когда я вдруг увидел его во весь рост на рекламном плакате, где он предупреждал потенциальных курильщиков о вреде курения, то в первую секунду подумал, что схожу с ума. Но то было не сумасшествие. На меня действительно смотрел Пашка – ошибки быть не могло, такими пяными глазами мог смотреть на мир только он, наш Крюгер.
Как он попал в рекламный бизнес, никто понять не мог. Потом уже журналюги раскопали эту историю и, насколько можно им доверять, дело было так: Пашка в очередной раз угодил в больницу, где был частым гостем. А как раз в это время министерство здравоохранения начало шумную компанию против пьянства и курения: мол, дорого нам обходятся пьяницы и курильщики. Ну и заказали рекламщикам провести соответствующую компанию среди населения. Вот кто-то из этих умников и додумался для пущей наглядности на пачках сигарет пропечатать такие вот физиономии… Стали искать подходящий, так сказать, типаж по больницам и всяким приютам. А наш Крюгер как раз тут как тут…
Пиарщики, как его увидели, так сразу буквально схватили мёртвой хваткой и уже не отпускали. Они ведь ничем не лучше адвокатов или, скажем, врачей. Служат точно так же – тому, кто больше денег даст. А самое верное, выгодное для них – послужить и нашим, и вашим, то есть – и власти, и её кормильцам.
Короче, соль всей этой истории с нашим Крюгером в том и заключалась, что его слова в рекламном ролике о вреде курения и пьянства воспринимались публикой как комикс. Да и как иначе воспринимать слова о вреде пьянства, скажем, или курения, прошмаканные хроником с беззубым ртом и вечно пьяной улыбкой?…
Особенно популярным этот комикс стал у детей и подростков: они с тех пор курили только те сигареты, на которых красовалась рожа нашего незабвенного Фредди. Продажа водки, которую он рекламировал, сразу поднялись в разы. Стал вдруг конченый алкаш известным шоуменом и национальной медиазвездой.
Его отмыли, причесали, поселили в хорошем месте. Правда, зубы вставлять ему не стали – чтобы имидж не портить, а пил и курил он так же – этого требовала его новая работа в рекламном бизнесе. Молоденькие актрисочки, режиссёрские подстилки, так и льнули к нему. Не всерьёз, конечно, но Фредди это нравилось, и, когда они с ним фотографировались, он ощеривал свой беззубый рот и становился похожим на счастливого пса.
Он стал появляться не только в рекламе, но и в серьёзных передачах, где прославлял наш строй, в котором каждому, если только не лениться, открыты неограниченные возможности. При этом он гордо ударял себя кулаком в чахлую грудь, личным примером доказывая, что всё возможно. Его сразу полюбила вся страна. Наш Крюгер купался в лучах славы и всеобщей любви, но недолго.
Всё закончилось для него так же неожиданно и быстро, как и началось. А причиной всему была деффекация, поразившая его именно на пике славы. Первое время ему ещё везло, и это случалось с ним нечасто и не в студии. Но однажды он обделался прямо в прямом эфире, заставив морщиться всю съёмочную группу, а ведущая – так просто сбежала. И, как назло, камера зафиксировала именно то место, где это произошло с Крюгером. Фред растерянно извинялся и даже старался исправить положение, пытаясь собрать собственные экскременты, но сделал этим только хуже…
После этой истории он исчез с экранов и рекламных плакатов. О нём почти сразу же забыли, как забывают дети о когда-то любимой, а теперь поломанной игрушке. А вскоре я увидел его в прежней квартире. В тот вечер он сильно напился и жаловался друзьям на несправедливый мир, который сначала сломал его, а потом ещё и насмеялся, превратив в клоуна.
Тогда-то и стала известна его подлинная история. Фредя, оказывается, был самым настоящим артистом, и начало у него было многообещающим: закончив театральное училище в провинции, он вскоре стал ведущим актёром театра. Кто-то из столичных мэтров, увидев его на сцене, пригласил Фреда в столицу, и он, разумеется, радостно согласился. Но в столице ему доставались одни массовки. Веривший в свою счастливую звезду актёр взбрыкнулся и со скандалом уволился из театра, уверенный, что найдёт для себя место, соответствующее его дарованию. Но время было не самое благоприятное, и малоизвестного актёра нигде не хотели брать. В конце концов, жена от него ушла, а он запил и по прошествии лет стал хроническим алкоголиком. Судьба, вдобавок ко всему, ещё и зло подшутила над ним, взяв к себе в шуты уже перед самым концом жизни.
Когда он умер, я с удивлением узнал, что Фред был моложе меня. Выглядел он как глубокий старик. Тогда же я узнал его настоящее имя. Звали его Павел.
Весельчак
С Серёгой мы познакомились во время учёбы в ульпане – на курсах иврита для иммигрантов. Из всех нас Серёга был самый жизнерадостный, и было отчего: с такими связями, как у его отца, уж кто-кто, а он-то точно устроится в новой жизни.
Серёга, несмотря на свои сорок лет, тоже ни минуты в этом не сомневался и оттого был постоянно весел: шутил, смеялся, успевал любоваться красотами местной природы и везде успеть. Так говорили у него за спиной многие. Но насколько я успел узнать его за время нашей учебы, рассчитывал Серега не столько на связи отца, который снабдил его чуть ли не десятком рекомендательных и сопроводительных писем ко всяким важным особам и чуть ли не к самому премьер-министру, сколько на самого себя. Способный он был, в отца, и очень энергичный: в тридцать два года уже главный инженер на крупном заводе…
Коренной москвич, родившийся, что называется, с золотой ложкой во рту: отец – академик, мать – профессор в МГУ, он мог бы после института остаться в Москве и пойти по стопам отца. Но он сам выбрал для себя эту работу, хотя во время учебы в течение трех лет получал ленинскую стипендию и вовсе не благодаря родителям. И армию отслужил как мужик – в разведбате десантно-штурмовой бригады, потом только пошел учиться. В память об армии у него остались протезы вместо передних зубов: когда запрыгиваешь в самолет, то твои зубы нередко становятся жертвой приклада твоего же автомата. В общем, не маменькин сынок был Серега, хоть и бывший москвич.
Конечно любил он, особенно после первой бутылки, поговорить о своих достижениях, но при этом не было в нем ни капли снобизма: если кому что нужно, Серега безотказен был: настроить телевизор, починить что из электроприборов или электронники, разобрать замок – не было ничего такого, в чем бы он не разобрался. Мы любили его именно за эту доброту и веселость, хотя были и такие, кто завидовали Сереге: вот же, везде ему медом намазано! И здесь, и там! Но вслух этого никто не произносил – он ведь половине нашего ульпана вещи на своей машине перевозил и вручную по лестнице поднимал и по первому зову приезжал, если вдруг нелады с электричеством или электронникой…
Подтверждение своим дипломам в высоких инстанциях Серега получил одним из первых и сразу же начал ездить по всей стране в поисках работы, соответствующей его образованию и опыту. Может, одевался он как-то не так – костюм, галстук и лакированные туфли выглядели, мягко говоря, непривычно в глазах уроженцев страны, довольствовавшихся шлёпанцами на босу ногу, застиранными майками и дедовскими трусами вместо шортов. А может, всё дело было в слабом знании языка, хотя учил он иврит весьма усердно, часами… Может, ещё в чём… Но, как бы то ни было, ни всевозможные рекомендации, ни связи отца, академика, обласканного сначала прежней властью, а потом и новой, ни даже личное обаяние самого Серёги не помогли: работы инженера, несмотря на все свои старания, Серёга не нашёл, хоть и устроился, по нашим олимовским меркам, так, как дай Бог каждому: в ремонтные мастерские Эгеда.
Работать в такой фирме как Эгед, крупнейшем транспортном кооперативе страны, пускай даже подсобным рабочим, это значит иметь все социальные условия, высокую зарплату, дорогие подарки к праздникам – словом, всё то, о чём обычный оле хадаш даже во сне не мечтает. Казалось бы, живи да радуйся. А Серёга вместо этого помрачнел, начал ворчать и ворчал всё больше и больше.