Девочки в камере говорили мне, что это чудо. Чудо, что меня так быстро вывели на суд. Иные из нашей двести первой сидели в СИЗО до суда и по году, и по полтора, а рекордсменка, обвиняемая по хозяйственной статье, так вообще два года и семь месяцев. Да и адвокат мой, Иван Андреевич, считал так же и неоднократно намекал, что подобное случилось лишь благодаря его неслыханному мастерству и невиданным связям.
Чудом девчонки из нашей двести первой считали и то, что судья в столь скоростном темпе рассмотрел моё дело и после нескольких заседаний приготовился вынести решение. Правда, скорость эта представлялась мне далеко не совсем в мою пользу – даром он, что ли, почти все ходатайства о вызове моих свидетелей отклонил? Этот скоростной режим, тем не менее, казался мне добрым знаком.
Однако всё равно, когда судья стал зачитывать резолютивную часть приговора, сердце у меня ухнуло и ушло в пятки. Я знала статистику, и никто её от меня не скрывал, ни товарки по несчастью из «Бастилии», ни адвокат: оправдательными приговорами в российских судах заканчиваются лишь менее пяти процентов дел. По «наркотическим» статьям и тем, что рассматриваются без участия присяжных, – и того меньше.
И вот он, приговор, – в этот момент я чуть чувств не лишилась и, чтобы не упасть, вцепилась правой рукой в прутья клетки, за которой я пребывала в зале суда. Быстрый-быстрый голосок судьи, стремившейся как можно скорее расправиться с текстом, отдавался в моих ушах тяжёлым гулом, сквозь который с трудом проникали самые важные, самые существенные для меня слова:
– …учитывая положительную характеристику Спесивцевой по месту работы и личность подсудимой, ранее не замеченной в приёме наркотических веществ
…признать частично виновной…
БАМ! Сердце моё совсем упало и билось где-то рядом с коленками.
…назначить наказание ниже низшего предела, предусмотренного статьей двести двадцать восемь часть третья УК РФ…
…восемь месяцев и двадцать дней лишения свободы…
Учитывая фактически отбытое Спесивцевой до суда время, связанное с лишением свободы, а именно четыре месяца и десять дней, при расчёте, как день за два –
ОСВОБОДИТЬ Спесивцеву в зале суда.
Адвокат принялся говорить мне, что это безобразие, подтасовки, что он подаст апелляцию, что в Мосгорсуде мы добьёмся оправдания за отсутствием события преступления, но мне было довольно.
Загремели ключи в замке, и заскрипела клетка, и до меня, ошеломлённой, счастливой, потихоньку стало доходить: я свободна! Свободна! Свободна! Я больше не вернусь в тюрьму, и я вольна пойти куда захочу!
Экспедиция сразу трёх русских на одном космическом корабле в октябре шестьдесят четвёртого года снова потрясла мир – едва ли не больше, чем последовавшая в дни полёта отставка Хрущёва. Никто ведь не знал, что под полёт приспособили старый корабль «Восток», набив туда троих человек, словно шпроты в банку. Весь мир (и вся страна) считал, что Советский Союз уже создал новый, огромный корабль (и мощную ракету, которая его запускает).
Начальник Иноземцева Феофанов из космоса вернулся, отчасти опалённый всемирной славой. Митинги, поездки, приёмы и банкеты следовали для него, как и для соратников по звёздному путешествию, один за другим. А секретчики из «королёвской фирмы», то ли из перестраховки, то ли из зависти, то ли из тупости, взяли да уволили его из ОКБ. Мотивировали тем, что Константин Петрович будет теперь разъезжать по разным странам, в том числе капиталистическим, что сотруднику «почтового ящика» строжайше запрещено. Пришлось Феофанову идти к Королёву, и только тот, подняв страшный скандал, урезонил особистов. Феофанова взяли обратно.
В дальнейшем Константин Петрович создавал корабль «Союз» и работал над станциями «Салют», «Алмаз» и «Мир», стал доктором наук и покинул этот мир в две тысячи девятом году, написав интереснейшие воспоминания «Траектория жизни».
А пока, в блаженном шестьдесят пятом, вернувшийся в ОКБ-1 Феофанов работал над новым кораблём. Грядущий космический запуск опять должен был удивить мир.
Впервые человек – советский человек, что неизменно подчёркивалось – должен был выйти в, говоря высоким стилем, межзвёздное пространство. Иными словами, в открытый космос. Никто в мире не знал и не ведал, что русские под эту экспедицию опять приспосабливают свой старый добрый корабль «Восток», на котором слетал ещё Гагарин. Напротив, зловредные империалисты, реакционные сенаторы после экспедиции трёх человек на «Восходе» вещали о советских космических линкорах, о целом межзвёздном флоте, который создаёт СССР.
На деле, чтобы подладить под новые задачи старый добрый «Восток», пришлось многое придумывать, и Владик Иноземцев, как сотрудник королёвского ОКБ-1, принимал в этом деятельное участие. Американцы тоже вот-вот планировали выйти в отрытый космос. Опередить их было одной из главных задач, если не главнейшей. Правда, американцам выход был нужен не сам по себе, не как эффектный аттракцион. Просто в скафандрах через внешние люки предусматривалось у них переходить с корабля на посадочный модуль – в рамках грядущей лунной экспедиции. Но и Советскому Союзу, помимо информационной бомбы, опыт выхода из космического корабля наружу, разумеется, пригодился бы.
Для начала, создавая новый корабль (по первости его именовали «Выход»), проектанты и конструкторы спросили себя: а как будет организована вылазка в открытый космос у американцев? И так как штатовская звёздная программа была гораздо менее засекреченной, чем наша, быстро получили ответ. Астронавты, облачённые в скафандры в своём корабле «Джемини», просто откроют внешний люк. Вакуум как бы ворвётся вовнутрь корабля, а потом один астронавт выберется через люк наружу.
Ни Королёву, ни Феофанову (непосредственному начальнику Владика) эта идея не понравилась. Ведь внутри корабля – множество систем и приборов. При атмосферном давлении они работали нормально. Но что будет с ними в вакууме? У всех конструкторов оставался в памяти случай ещё из первых, «дочеловеческих» полётов, когда важное устройство отказало именно потому, что оказалось в сверхразрежённой атмосфере.
– Читайте классиков, товарищи! – воскликнул по этому поводу Королёв. – Что писал о выходе в открытый космос основоположник Циолковский? Он будет осуществляться через шлюз.
Но вольно было безответственно фантазировать в начале двадцатого века Циолковскому! Константин Эдуардович в полёте своей фантазии не был связан ограничениями по массе, по объёму. У него не имелось в качестве базы космического корабля, представлявшего собой шарик внутренним диаметром чуть более двух метров, от которого следовало танцевать. Куда, спрашивается, можно вписать шлюз в объём шесть (с небольшим) кубометров? Как спрятать его под обтекателем ракеты? Ведь надо, чтобы в шлюзе поместился как минимум один человек в скафандре. То есть внутренний объём шлюза должен составлять никак не меньше, чем один кубометр. И где его прикажете расположить, если этих кубиков полезного пространства всего два?
Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Кардинальную идею, где расположить шлюз, приписывают руководителю завода «Звезда» (где делались в том числе космические скафандры) Гаю Ильичу Северину. Задумка оказалась простой и изящной – Владику она понравилась настолько, что порой казалось – это именно его она осенила. А может, так оно и было? Короче говоря, мысль заключалась в том, чтобы шлюз сделать надувным. В сложенном состоянии он легко поместится под обтекатель ракеты. Когда корабль выйдет на орбиту, космонавты включат насосы и надуют его. Получится, что на шарике спускаемого аппарата образуется, словно нарост, соизмеримый с ним по длине цилиндр. Когда шлюз наполнится газом и распрямится, космонавт откроет ведущий в него внутренний люк. Переползёт внутрь шлюза. Закроет за собой люк корабля. Откроет внешний люк в шлюзе, а затем выйдет из него наружу, в космическое пространство.
Сверхсрочно (надо было во что бы то ни стало опередить американцев) стали делать и испытывать новый корабль, а также шлюз и новые, специальные скафандры для выхода. Основной и запасной экипажи приступили к тренировкам: как выходить из изделия, как забираться в него назад. Проводили тренировки и на земле, и при искусственно созданной невесомости, на борту самолёта, исполняющего горку. А одним из последних космических аттракционов, который демонстрировали перед отставкой Хрущёву на Байконуре в сентябре шестьдесят четвёртого, стало то, как космонавт Леонов, подвешенный на кране, вылезает из надувного шлюза в открытый космос.
Но сам полёт планировался уже при новой власти, при «коллективном руководстве», которое тоже очень хотело, чтобы в стране всё шло как минимум не хуже, чем при «Хруще», и космические достижения также имелись.
В этот раз Королёв изменил своему же собственному принципу, а именно: полёту нового корабля с человеком на борту должны предшествовать две полностью успешные беспилотные экспедиции. В тот раз проверочная экспедиция была всего одна. И она не была успешной. Точнее, окончилась крахом.
Беспилотный корабль со шлюзом запустили, и он успешно отработал программу: шлюз надулся в заданный момент, потом отстрелился. Спутник стал готовиться к посадке. Но вдруг в какой-то момент просто исчез – перестал отвечать на сигналы и не отсвечивал на радарах противоракетной обороны.
Потом выяснилось: произошёл глупейший сбой, случайная накладка двух команд, в результате чего сработала система АПО – аварийного подрыва (на кораблях, на которых летали люди, подобной системы не ставили).
Что следовало делать в подобной ситуации? Сроки поджимали. Вот-вот американцы запустят свой «Джемини». И хоть они во время своей первой экспедиции в открытый космос выходить не планировали – но вдруг? Если они опередят, тогда вся затея, все придумки и усилия окажутся напрасными.
Королёв сам поговорил с космонавтами, и они ответили: «Конечно, летим!»