Женька переобувался.
Ему виделось зеленое поле, посреди которого стоит раскладной стул. Некто в форме сидит, читает газету, в то время как вокруг носятся, сбивают друг друга, отбирают мяч…
Свисток судьи — штрафной.
Игрок — легендарный Эдуард Стрельцов — встает со стула, аккуратно складывает газету, медленно, пешком, идет к мячу…
Соперники, стоящие в «стенке», бледнеют и прячутся друг за друга. Закрывают в ужасе глаза.
Удар! Стенка разлетается, мяч летит, как из пушки, виляет по немыслимой траектории, уходит прямо из рук вратаря, влетает в «девятку»… Рвет сетку ворот…
— А еще говорят, что ему запрещали бить пенальти! — бубнил Славка. — Потому что он мог ударом убить вратаря!
— Врут, наверное, — сказал Женька нарочито равнодушным голосом.
…Вечером выстирал форму. Вывесил на балкон сушиться.
— Скажите, пожалуйста, вы бы хотели эмигрировать в Америку? Получить визу, легальную работу, жилье?
— А что, можно? — оживился молодой парень.
— Я б хотiв, тiльки мене там не чекають… — промямлил другой.
— Да куда угодно, — раздраженно признался пожилой мужчина.
— Що ви! Я хочу жити у своїй країнi! Це моя вiтчизна…
— Я поеду. У меня уже там брат с женой устроились.
— А мне вообще не нравится жить в этой стране…
— Я бы хотел.
— Я бы хотела.
— Нет, ну что вы! Как там можно жить среди этих американцев!
— Я не хочу быть эмигрантом. Эмигрантов никто не любит.
— Я бы поехал…
(…Много машин, но собак нет. Ни одной. Жестко бежать. Болят лапы. Я должен бежать. Мокро. Вода с неба. Дождь. Хочется есть… Хочу есть. Ни одного мусорного бака. Мыши… дождь смыл все запахи. Кроме запаха гари и железа. Бежать…)
Была суббота — единственный выходной в рабочей Женькиной неделе.
Ночью шел дождь, и форма не высохла. Женька аккуратно поправил футболку и трусы, перевесил так, чтобы влажные места оказались на воздухе. Выбежал на зарядку, пробежался по обычному маршруту, размялся на пустынной в это время детской площадке, попрыгал на скакалке, подтянулся десять раз на турнике. Когда вернулся, мама уже завтракала — обычно она так рано не вставала.
— Доброе утро!
Он не видел ее несколько дней — утром он уходил, когда она еще спала, вечером она возвращалась, когда спал он. Сейчас, глядя в ее румяное со сна лицо, он понял, что соскучился.
— Привет, ма…
— Можно я дерну тебя за нос?
Он не выдержал и улыбнулся:
— Дергай…
Ее руки пахли травой. То есть Женька знал, что это крем, но все равно всякий раз ему казалось, что это самая настоящая трава. Как в детстве.
— У тебя сегодня съемки?
— Поедем в Лавру. Большой сюжет, будем снимать в пещерах…
Сковородка уже плевалась маслом на плите; Женька автоматически шлепнул на нее одно за другим два яйца. Глазунья смотрела на него сперва пристально, потом со все возрастающим равнодушием и, наконец, тупо и покорно.
Глядя в глаза яичнице, Женька почему-то вспомнил свою украинку. И что она говорила относительно сочинения про Киев; и что его сочинение так и не дописано. Он хотел закончить его вчера, но так устал, что, раскрыв тетрадку, сразу и закрыл ее…
Украинская мова шла вторым уроком. Литература — третьим; двух коротких перемен явно не хватит, чтобы добить сочинение, которое киснет уже две недели.
— Ма…
Мама сразу поймала Женькину многообещающую интонацию. И перестала жевать:
— Что?
— Ты мне обещала съемки показать…
Мама проглотила кусок бутерброда, отхлебнула кофе из чашки — не сводя с Женьки испытующего взгляда:
— У тебя же школа?
— Да что за школа, — Женька махнул рукой. — Два труда, два украинских… еще история, кажется…
Мама молчала.
Женька знал, что ей льстит интерес к ее работе и обижает равнодушие. А он, сын, слишком часто бывал равнодушным — ну не интересовали его все эти политические разборки, опросы на улицах и собачьи свадьбы. Маминым сюжетам он предпочитал спортивные программы — а ее это обижало.
— Ты знаешь, ма, я так давно в Лавре не был… Так интересно, как ты пещеры снимешь…
Он шел ва-банк, потому что мама же не глупая, она прекрасно понимает природу Женькиной заинтересованности.
— Я за всю четверть ни одного дня не пропустил. А тут… два труда… Ты мне потом записку напишешь.
— А так можно? — спросила мама после паузы, и Женька понял, что победил.
Это прямо праздник какой-то!
В микроавтобусе с надписью «Телевидение» они прокатились по городу, и разомлевшему от такой удачи Женьке даже пришли на ум два-три предложения на тему «Почему я его люблю». Наверное потому, что в этот момент он действительно любил его — перекресток перед стадионом «Динамо», вычурные фасады Печерска, парк, Мариинский, зеленеющие липы, пулемет перед станцией метро «Арсенальная», снова липы, сирень, каштаны…
В Лавру вошли не через главный вход, а через боковой; на этой круто спускающейся вниз улочке Женька никогда раньше не был. Слева тянулась крепостная стена с окошками, навстречу шли два высоких черных монаха, Женьке на секунду показалось, что его перебросили в другой мир, в другое время…
Откуда-то вынырнуло семейство попрошаек, затараторили, обращаясь к маме, и Женька тут же спустился с небес на землю. Едва отбились…
Археолога звали Максимом. Они с мамой поздоровались, как давние знакомые; мама сказала оператору, что первым делом надо отснять вид с колокольни, оператор стал возражать, и они с мамой слегка погрызлись. Победа, как всегда, осталось за мамой; Максим сказал, что пока подберет им комбинезоны, чтобы лезть в пещеры. Втроем — мама, Женька, оператор — прошли к недостроенному Успенскому собору, и кирпичные дорожки с поперечными выступами-ступеньками были похожи на корабельный трап. Небольшими стадами бродили по заповеднику экскурсанты; снаружи царило солнце, внутри колокольни было темно и прохладно, и крутые ступеньки, раз начавшись, никак не желали заканчиваться.
— То же самое в соборе Святого Петра в Риме, — прервала молчание мама.
Женька никогда не был в Риме. Но надеялся когда-нибудь попасть — может быть, уже скоро…
Он помогал оператору нести штатив. И мама, и оператор скоро выдохлись; Женька легко обогнал их.
— Ну, видно, что ты футболист, — уважительно сказал оператор откуда-то снизу, из-под ног.
Несколько раз им встретились компании, идущие вниз; чтобы разминуться, приходилось прижиматься к холодной стенке и прижимать штатив к груди.
Потом они вышли на открытую площадку — отсюда уже открывался вид вполне ничего себе, но ступеньки вели вверх, и Женька, не задумываясь, пошел.
…Снизу нельзя было предположить, что эти колокола такие здоровенные. Даже страшновато смотреть на них.
Пока оператор устанавливал штатив и камеру, Женька успел облазить всю смотровую площадку.
Внизу лежал Днепр.
Внизу лежал город; это было немногим хуже, чем смотреть с самолета.
От горизонта до горизонта залитый солнцем; Женька почувствовал, как подошла мама и остановилась рядом. И тоже смотрела.
Оператор уже снимал, и лицо у него было как у вратаря, когда он отслеживает угловой у ворот соперника.
Мама положила руку Женьке на плечо, и он, сторонившийся поцелуев-объятий, на этот раз не вывернулся.
Над стадионом «Динамо» высились четыре вышки с прожекторами. Далеко-далеко шел по мосту поезд — энергичный поджарый червяк.
— Здесь полным-полно подземных ходов, — говорил археолог Максим. — Подземные помещения, мы даже подозреваем, что в одном из них может быть Лаврская библиотека… Вот здесь — отсюда и туда — минная галерея…
Там ответвления, ниши, в них хранили бочонки с порохом. А здесь тоже, вот, земля все время проседает, время от времени надо сверху насыпать новую…
— А почему? — спросил Женька.
Максим пожал плечами:
— Подземная полость какая-то… Исследовать ее не можем — нет денег. Просто следим, чтобы землю вовремя досыпали…
— А бывают обвалы? — спросил Женька.
— Конечно, — охотно закивал Максим. — Особенно весной, когда талые воды, или там когда дожди…
— А не опасно спускаться? — поинтересовался оператор.
— Сейчас нет, — заверил Максим. — Мы все время ходим…
Женька молча восхищался. Он был действительно храбрым, этот парень. Надо быть воистину смельчаком, чтобы вот так лезть под землю, в темноту, в неизвестность, где случаются оползни и обвалы, где полным-полно неисследованных помещений, да еще и говорить об этот так просто, как будто речь идет о прогулке по Крещатику: там был оползень, мы сказали монахам, чтобы они не спускались в пещеры пока мы не решим, что там безопасно…
— …Крест, высеченный, предположительно, самим Антонием. Кто такой Антоний, знаешь?
— Знает, конечно, — быстро сказала мама.
— Не знаю, — сказал Женька.
— Ты меня позоришь, — пробормотала мама со вздохом.
— Основатели Лавры — Антоний и Феодосий… Так вот, этот крест высечен тем же инструментом, что и сама пещера — а ее, предположительно, копал Феодосий…
Женьке пришлось преодолеть себя, спускаясь в темноту.
В детстве у него было два повторяющихся сна: кошмар про метро и кошмар про лифт. Наверное, он не рожден для темных закрытых помещений. Тем более под землей.
Рядом сопел оператор. Женька давно заметил — операторам хоть потоп, их интересует только то, что у них в видоискателе. Так и на стадионе — даже когда нашим забивают гол, операторы только и думают, чтобы его снять посмачнее. Циники…
В стене стали попадаться ниши с мощами. Женька боялся покойников, даже таких древних.
— А вот… — Максим обернулся, пропустил оператора вперед, посмотрел Женьке прямо в глаза. — Где-то здесь, по преданию, была келья одного затворника… То есть затворником он стал потом. А знаменит он был одной оригинальной ересью, он выдвинул предположение, что, мол, Иисус с двенадцатью апостолами были первой футбольной командой с тренером и запасным вратарем. Он и сам хотел команду собрать, но братия его не поддержала… Остаток жизни он прожил под землей… Там, чуть дальше, есть такая большая полость, просторная и подозрительно четырехугольная. Руками высечено. Так что не исключено, что он и под землей играл в футбол. А могилу его до сих пор не нашли…