— Что?!
— В Нью-Йорк. Мы улетаем. Навсегда.
Некоторое время тренер молчал, забыв про игру, глядя на Олю так пристально, что Дима счел нужным встать и тоже перелезть через ограду.
Свидетели разговора оживленно переговаривались:
— Это Жени Шубина родители…
— Вот везет людям!
— Все, Шуба теперь на бейсбол переучится…
— Кла-асс…
— Что же он, — тихо и раздельно произнес тренер. — Что же он… Я же его в заявку включил на Прибалтику! И на Францию тоже!
— Вы простите, — сказал Дима как можно убедительнее. — Вы простите. Конечно, нам надо было… ему надо было…
— Что же он мне не сказал! — повысил голос тренер. — Я же его на игру поставил! Я же… с ним… на него…
— Простите, мы не хотели… для него это травма… вы нас поймите тоже…
Тренер смотрел на Диму, как на марсианина. Будто сквозь толстый слой льда.
— Вот что, папаша. Вы… уйдите с поля. Уйдите. Потому что…
Трибуны загудели сильнее; тренер обернулся, специально чтобы увидеть, как Женька наконец-то пробивает по воротам соперника, как долговязый вратарь донетчан выпрыгивает и отбивает мяч рукой.
Угловой.
Теперь Дима смотрел в коротко стриженный затылок тренера.
— Мы просим отнестись с пониманием, — сказала Оля. — Но, конечно, играть он больше не будет… То есть играть в «Динамо». Он в Америке будет играть… Он вас очень уважает, он вам напишет…
Тренер, не оборачиваясь, отмахнулся, как от мухи. Дима взял Олю под руку:
— Пойдем…
Женька устанавливал мяч на траве — и никак не мог установить.
Мяч не желал становиться, как надо. Долгую минуту Женька устанавливал его на отметке; в ушах бухала кровь.
Из штрафной площадки на него смотрели Славик, Витька, все свои пацаны, и при каждом сторожил донетчанин. На кого выбивать?
Они ждали.
Хлестко ударить по мячу. «Отпустить» ногу… Блохин тренировался с утяжеленным, мокрым мячом…
Сколько раз Женька прокручивал на видике черно-белые кадры — молодой Лобановский пробивает с углового свой знаменитый «сухой лист»!
Сейчас верзила-вратарь из Донецка выпрыгнет, как кошка, выхватит мяч из теплого, струящегося под солнцем воздуха, выбьет в поле — и шансы на победу в этой игре потихоньку стекут к нулю…
Хотя Женьку это, строго говоря, не должно интересовать. Результат этого матча… что он изменит в Женькиной судьбе?!
Он отошел. Примерился, побежал.
Удар получился звонкий, будто пнули тяжелый бубен. Мяч завертелся в воздухе, как волчок, как планета. Полетел прямо в руки вратарю — и вдруг изменил направление. Вильнул, уходя от чьей-то подставленной макушки, вывернулся, нырнул под верхнюю перекладину — и соскользнул в сетку, Женьке показалось, что он слышит этот специфический звук, хотя на таком расстоянии расслышать шелест мяча по сетке — затруднительно…
Несколько секунд стояла тишина. Оглядывались Женькины товарищи, недоумевали, где же мяч; удивлялся вратарь, глядя в сетку собственных ворот, столбами стояли защитники…
— Гол! Гол!! — закричали с трибуны, и тогда Женька побежал.
— Он забил! Ты видела, КАК он забил?! Ты видела?!
— С ума сошел, отпусти меня…
— Нет, ты видела?!
Шли последние минуты матча, судья то и дело смотрел на секундомер. Что-то кричал тренер донетчан; мальчишки устали, мяч катался через силу.
— Как он забил… Нет, это невозможно… Ты видела?!
— Видела, успокойся…
Грянул финальный свисток.
Вопили и прыгали пацаны из Женькиной команды, довольно переглядывались родители; понуро шли со стадиона донетчане. Женьку обнимали и хлопали по плечу, легонько толкали, подначивали; он не отвечал, и его оставили в покое. Команда уходила с поля, последним шел герой матча Шубин.
Тренер Олег Васильевич шагнул к нему навстречу:
— Значит, так, я уже все знаю, такой подляны мне не делал еще ни один ученик за пятнадцать лет…
И осекся.
Женька молча плакал. На ресницах болтались слезы; он стыдился их, но не мог остановить. Хотел что-то сказать — но не мог, потому что у него перехватило горло.
— Ты… — пробормотал Олег Васильевич. — Это…
Женька отвернулся. Вытер лицо и без того мокрым рукавом футболки; расходились с трибуны зрители, ребята из «АТЭКа» волокли по траве снятую с ворот сетку, несли на плече выдернутые из земли угловые флажки — как на параде…
Дима и Оля стояли в отдалении, не зная, стоит ли подойти — или лучше не вмешиваться.
Женька молчал, глядя в землю.
На противоположном конце поля выскочил на траву чей-то пес в погоне за резиновым красно-синим мячиком.
— Я не хочу ехать, — сказал Женька, глядя тренеру в глаза. — Я не хочу ехать. Но я ничего не могу сделать… Я маленький.
Тренер чуть не поперхнулся. Оглянулся на Олю и Диму; развел руками:
— Ну что ты… Туда все хотят. Все будет в порядке… Удачи тебе… Чтобы все на новом месте было хорошо.
Девятнадцатого мая они получили свои визы.
Дима запомнил все как в угаре — длинная дорога в эту проклятую Варшаву, молоденький польский таможенник, который, узнав, что они едут за визой, рассмеялся и пожелал удачи…
Несколько очередей у посольства, фотограф, предлагавший услуги тем, кто не успел сфотографироваться… Сперва у них приняли документы, потом вызвали на интервью. Беседовали по-русски — через маленькое окошко; молодая приятная американка спрашивала, кто ждет их в Штатах, как и где они будут жить, где работать… Беседу завершила непривычная процедура клятвы: надо было поднять правую руку ладонью вперед и сказать «Да». Приятная собеседница очень напряглась в этот момент, видимо, у нее были особые инструкции относительно распознавания лгунов…
Говорят, по прибытии в Штаты, прямо в аэропорту, с них снимут отпечатки пальцев. К выходцам ОТСЮДА там относятся с подозрением: как если бы в колледж для преуспевающих, чистеньких, богатых детишек пустили трудного подростка с улицы. Разумеется, за ним глаз да глаз…
В пять часов того же дня им выдали визы. Все трое не чувствовали ничего, кроме усталости; и, разумеется, красот Варшавы они так и не увидели.
Следующий месяц прошел в безумии, но в безумии теперь уже размеренном, вошедшем в колею, рациональном безумии, если так можно выразиться. Квартиру продали, вещи частью продали, частью сдали в комиссионки, частью раздали знакомым. Старая мебель, которую комиссионки не брали, переместилась к дяде Боре.
За неделю до отлета стало известно, что Женьку допустили до обслуживания матча «Динамо» с «Реалом». Прощальный жест тренера Олега Васильевича; впрочем, Женька отреагировал на него как-то подозрительно вяло.
Всю Женькину комнату занимал упакованный багаж — чемоданы и огромные полиэтиленовые сумки, в каких носят товар базарные торговцы. Димины вещи тоже были здесь, в общей куче; поверх вещей лежала скрипка в футляре, на ее вывоз пришлось оформлять специальное разрешение…
Все свои плакаты Женька аккуратно снял, частью раздарил, частью взял с собой. На голых стенах остался только постер — полупроглоченная цаплей лягушка душит своего палача…
«Никогда не сдавайся».
…Само собой получилось, что день накануне матча стал днем прощания. Приходили соседи — Ольга всем пыталась всучить какие-то вазочки, статуэтки, разрозненные чашки от разных сервизов. Приходили Олины сотрудники — пили на кухне водку, желали удачи, хлопали Диму по плечу.
Пришли и Димины коллеги из музыкальной школы. Принесли букет ромашек; охали и ахали, вспоминали знакомых, в разное время уехавших в Америку. И всем хорошо, у всех подрастают дети-американцы… А у некоторых уже и внуки… Конечно, жаль, что Дима уезжает, Дима хороший парень и прекрасный педагог, его будут вспоминать, без него будет грустно…
Пришли Олины родители и брат с женой.
Соседка с третьего этажа не умела сдержать жгучую зависть. Наблюдать за ней было одновременно забавно и печально.
— Знаете, нашим так трудно в Штатах устроиться на работу… — сетовала соседка с фальшивым, преувеличенным сочувствием. — Скорее всего придется посуду мыть в ресторане или мусор вывозить… Вот у меня знакомая семья… он театральный закончил, подавал большие надежды как артист… Так вот он там устроился ванны чинить, и пока ехал в автобусе на работу, повторял про себя монолог дяди Вани…
Оля, улыбаясь, объясняла, что у нее работа уже есть, и неплохая, по специальности. И что у Димы работа тоже будет — посуду мыть ему вряд ли придется.
— Это же у вас все родственники тут остаются… — соседка сочувственно качала головой. — Наверное, заскучаете…
Оля объясняла, что она уже была в Штатах, что у нее полно знакомых в Нью-Йорке, в том числе лучшая подруга — Сима. И что родственников — отца, маму, брата и жену, и их ребенка — она перетащит в Штаты, как только устроится сама.
— Эти американцы — они такие жлобы, — говорила соседка, поджав губы. — Никакой духовности, никакой культуры. «Чи-из», зубы наружу, фальшивые эти улыбочки… Терпеть не могу.
Она говорила, а в глазах ее стояла тоска. Было совершенно ясно, что покажи ей хоть издали вожделенную визу — побежит в объятия жлобов-американцев, готовая хоть посуду мыть, хоть ванны чинить, если, конечно, эта дородная немолодая женщина умеет чинить ванны…
Разговор то и дело сворачивал на грин-карты и лотерею, Оля была центром компании. Всех интересовали подробности, всем хотелось попытать счастье.
— …в течение месяца, причем если твое письмо придет в первый день, но раньше двенадцати ноль-ноль, хоть на минуту раньше — его не примут… — охотно объясняла Оля.
— Что ты! Какой е-мейл! Только почта, и только обыкновенная почта, не заказное, не срочное — только обыкновенное… По американской почте… — удивлялась Оля чьей-то наивности.
— …Да что вы говорите! — то и дело восклицала завуч Диминой школы, пианистка.
— …обязательно. Обязательно напишу, как только устроимся. Конечно, это удобно… Я сра