Вообще всё это похоже на паломничество к местам, связанным с великим нашим (?!) родичем.
Целую Машку и Татьяну Владимировну, не бесись без меня и не вреди себе.
Юрий».Юрий Николаевич приехал загорелый и похудевший, от гимнастерки пахло пылью и солнцем, трудной и непонятной нам, женщинам, военной жизнью. Только глаза у него были усталые, да в волосах исчезла последняя черная прядь. Мы плакали и смеялись, говорили и не могли наговориться, верили и не верили, что опять вместе. Это была наша последняя разлука, больше мы не расставались никогда, ни на один день – разве только когда меня отвозили в родильный дом, что, впрочем, случалось не так уж редко.
15
6 сентября я проснулась от ломоты во всем теле. Накануне мы ходили пешком в Хамовники, в толстовский музей.
«Наверное, сказывается вчерашняя усталость», – подумала я.
Тихонько, чтобы не разбудить Юрия Николаевича, встала с постели, прошлась по комнате и открыла дверь на балкон. Осенняя утренняя свежесть вползла в комнату, день занимался прозрачный и ясный. Ломота прошла.
После завтрака мы, как обычно, сели за работу, я писала под диктовку, но сидеть было трудно, нет-нет, да и ломило поясницу, тянуло ноги. Надо идти в больницу, но ведь это значило расстаться на несколько дней! Я молчала, терпела, писала, прибирала комнату и читала вслух. Только время от времени подходила к Юрию Николаевичу и терлась щекой и лбом о его плечо, руки, шею. Он с тревогой поглядывал на меня:
– Тебе нехорошо?
– Нет, нет, всё прекрасно…
Мама уехала в магазин, получать по карточкам продукты. Машка встала после дневного сна, солнечные лучи стали косыми и длинными. Народная мудрость гласит: «Родить – нельзя погодить». Скрывать боль становилось всё труднее.
– Одевайся, поехали рожать! – решительно сказала я.
Юрий Николаевич побледнел.
– Началось?
– Поехали.
Арбатская площадь, тихий переулок, серое здание родильного дома имени Грауэрмана. Надев больничный халат, я смотрю в окно – они ходят вдвоем по пустынному переулку в густеющих сумерках и разговаривают о чем-то, по-взрослому озабоченные и по-детски беспомощные. Сейчас им отдадут мою одежду, и они уйдут домой.
А в 11 часов вечера, когда московское небо окрасили зеленые и красные, желтые и голубые огни салюта – столица салютовала героям, освободившим Донбасс, – у нас родилась дочка Таня.
«IX-6–7 в ночь. 1 1/2 ночи.
…Итак – Танька прибыла. Она, собственно, и ожидалась. Интересно, такая ли она, как мы с тобой видели во сне? Ты для меня заслоняешь ее, и так будет, наверное, всегда.
…Я звонил непрерывно, не отходя от телефона ни на минуту. Соединили… И вот всё уже произошло. Вот я пишу, знаю, что ты обращена ко мне, так же, как я весь обращен к тебе.
Итак, Танька родилась под гром пушек и звуки “Интернационала”. Она угодила здорово.
Сегодня я так и чувствовал: тут, рядом, за несколько домов, решается судьба моя – жить ли мне или нет.
Оказывается – жить.
Целую тебя.
Юрий».А через три дня я была дома. Врачи уступили моим настойчивым просьбам и отпустили под расписку. Мы спускаемся в метро, голова кружится, не знаю, от слабости или от счастья. В руках у Юрия Николаевича белый сверток из кружев и лент, а в свертке маленькое красное сморщенное существо – человек.
В комнате прибрано, стол застлан белой скатертью, в стакане букетик лилово-розового душистого горошка и рядом длинный конверт.
Что можно было подарить в тот трудный и скудный военный год? Будь у Юрия Николаевича золотые горы, он не мог бы купить мне ничего в подарок. Я раскрыла конверт: записи о поездке в Ясную Поляну, то, о чем он рассказывал мне в письмах, читал из записных книжек. Всё тщательно перепечатано на машинке, а в конце – от руки его угловатым почерком:«Исполняя твое желание, свожу воедино все записи о Ясной Поляне и дарю их тебе, счастье мое…»
16
Снова жизнь потекла прежним порядком. Только теперь, когда мы работали, на коленях у меня лежала наша новая дочка. Иногда она капризничала, и почерк мой стал менее разборчивым – машинистки жаловались. А когда мы отправлялись в далекие прогулки или шли в редакции, я надевала через плечо кожаный ремешок от военно-полевой сумки, и Танька, или, как мы ее звали дома, – Кика, сопровождала нас в наших странствиях.
15 сентября мы решили получить для нашей дочки метрическое свидетельство и отпраздновать это торжественное событие. На вечер были приглашены друзья. Часа в четыре, когда мы уже оделись, чтобы отправиться в загс, в дверь позвонили. Машка побежала открывать. Я услышала голос Фадеева:
– Ишь ты, какая большая открыла! – Он схватил ее на руки. – А пузо-то у тебя какое мягкое, сахарное! Знакомься, это мой сын – Шура.
Он вошел в комнату, высокий, в отглаженном сером костюме, держа за руки обоих детей.
– Мы с Линой не сможем быть у вас сегодня вечером, потому что через несколько часов я уезжаю в Донбасс, по поручению ЦК комсомола. Это – вам! – Он достал из кармана коробку шоколадных конфет. На красной крышке изображены счастливые родители с ликующим младенцем на руках, алый стяг развевается на Спасской башне. (Эта коробка до сих пор хранится у меня.) – Как раз к случаю! – сказал Саша. – Как назвали дочку? Татьяна? Маша и Таня? – Глаза его лукаво блеснули. – Прекрасные имена! – Он засмеялся. – А помнишь, Юра, в наши времена все рождались Электроны да Владилены. Это тоже было не так уж плохо!
– Зачем ты едешь в Донбасс?
– Разве вы не читали в газетах сообщения о краснодонцах?
– Конечно, читали.
– Это поразительно, понимаете, поразительно! Нет, ты подумай, Юра, мальчишки и девчонки, оставшись одни, без всякой помощи сумели создать настоящую подпольную организацию. Они вели себя как настоящие революционеры. Это мы, наша действительность, воспитали их такими. Когда я читал эти материалы, то словно вновь переживал свою юность. Нет, не напрасно мы прожили жизнь!..
Он разволновался, глаза его стали мягкими и влажными, он покашливал, то и дело поправлял рукой волосы.
– Мне поручено написать очерк о героях Краснодона. Но, может быть, получится что-то посолиднее… – Он часто заморгал и положил свою крупную красную руку на переплет детской кроватки. Девочка сморщила нос, завела глаза и заворочалась. Саша засмеялся:
– Хороша, ничего не скажешь! Эта даст жизни нашему брату… А вы, я вижу, собрались куда-то?
– Пока существует государство, человеку требуются документы, – посмеиваясь, сказал Юрий Николаевич.
– Вот и прекрасно! Я на машине. Хотите довезу вас до загса и буду, вроде, за крестного?
– В крестные мы тебя позовем, когда у нас родится мальчик Саша.
– Как, еще и мальчик запланирован?
– И мальчики, и девочки, кто будет и сколько будет! Чем больше, тем лучше…
– Ого! Молодцы! – Он захохотал заливисто и звонко. – Я вижу, у вас это дело всерьез поставлено. Значит, до медали? – обратился он ко мне.
– Может, и до ордена.
– Ты у нас мать-карьеристка… – Продолжая смеяться, он обнял меня. Потом вдруг помолчал и добавил серьезно: – Значит, Ясная Поляна? Что ж, завидую. Только вот Ясной Поляны-то нет… И война идет.
– Ничего, Саша, – ответил Юрий Николаевич, – много работаем, значит, всё у нас будет!
17
С первых дней нашего знакомства в рассказах Юрия Николаевича всё время звучало одно имя: Марианна или ласково-уменьшительное – Мураша.
Он знал Марианну с детства. Ее отец, революционер-подпольщик Анатолий Алексеевич Герасимов, или скитался по стране, или находился в тюрьме, в ссылке. Мурашу вместе с младшей сестрой Валей нередко брал к себе дядя, брат отца. Владелец паровой мельницы, он жил в предгорьях Южного Урала между станциями Чебаркуль и Кундравы. Там-то и увидел Юрий Николаевич впервые этих двух девочек и подружился с ними на всю жизнь.
В его рассказах о далеком уральском детстве всегда присутствовала беленькая длиннокосая девочка, начитанная и рассудительная. А из историй о мятежных революционных годах возникал образ девушки, красивой и смелой, мечтающей посвятить революции все силы своей молодой и деятельной души. Двадцатые годы, трудные годы восстановления, Марианна по мобилизации коммунистов направлена на работу в ЧК, и я слушаю истории, похожие на легенды, о бесстрашной и мужественной женщине со значком Почетного чекиста на груди, всегда подтянутой и элегантной. Марианна работала начальником одного из крупных отделов. Не только подчиненные, но и начальство побаивалось ее, добрую, строгую и справедливую. В 1934 году она тяжело заболела – опухоль мозга – и вскоре была уволена на пенсию. Но вот настал тридцать седьмой год, и Марианну постигла та же участь, что и многих коммунистов: зимой 1939 года она была арестована и осуждена.
Юрий Николаевич говорил обо всем этом с волнением, гордостью, горечью. Такая любовь звучала в его словах, что у меня замирало сердце перед чистотой и силой этого чувства. Я слушала, не переводя дыхания, боясь неуместным словом нарушить взволнованный строй его рассказов.
Это ей, Марианне Герасимовой, первой своей любови, первой жене посвятил Юрий Николаевич первую свою книгу «Неделя». Им не суждено было прожить жизнь мужем и женой. Но, быть может, даже большее: пронести через все превратности судьбы верность и дружбу.
Я не буду рассказывать здесь историю этой любви. Напишу только о том, чему мне пришлось быть свидетелем.
Недавно, разбирая архив Юрия Николаевича, я нашла среди его бумаг три письма, написанных в разные годы: 1922, 1937, 1939.
Первое письмо написано красными чернилами на пожелтевших листках с рваными краями. Оно обветшало и стерлось, но угловатый юношеский почерк доносит до нас неповторимую молодость неповторимого поколения.
Второе письмо написано спустя пятнадцать лет, осенью 1937 года. Марианна пишет это письмо в трудные для Юрия Николаевича дни, когда он после несправедливых и жестоких обвинений был исключен из партии.
Третье письмо… Впрочем, оно не нуждается в комментариях.