«Горящие глаза» – это выражение настолько затрепано, что, пожалуй, ничего не может сказать читателю. А что делать, если точнее не скажешь? Человек, который легко и быстро вошел в наш номер и отрывисто представился: «Айбек!» – обладает именно такими глазами. Огромные, черные, они занимают почти половину лица. Айбек то и дело встряхивает головой, и густые, кудрявые и тоже очень черные волосы непослушно топорщатся и разлетаются, создавая впечатление бега, полета.
Незадолго до знакомства с Айбеком мы с Юрием Николаевичем читали вслух его роман «Навои» и радовались тому, как мог современный человек с такой точностью и живостью донести до нас аромат минувшей эпохи. Айбек в своей книге провел нас по улицам древнего Герата, он познакомил нас с Навои – философом, мечтателем, поэтом, покровителем искусств.
Мы сидим в просторном доме Айбека на окраине Ташкента, сидим на ковре, поджав под себя ноги, и ждем, пока принесут плов. Хозяин рассказывает нам, как он маленьким мальчиком сопровождал отца в поездках по Средней Азии, как, дожидаясь его, знакомился с людьми, с их бытом и обычаями. С тех пор он узнал и полюбил родной народ. А потом учение в сумрачном и прекрасном Ленинграде, работа в архивах, чтение подлинных арабских рукописей. «Навои» написан по первоисточникам. И мы понимаем, что перед нами не только большой художник, но и крупный ученый. В молодости Айбек был поэтом, и это чувствуется в его манере читать стихи, в том, как он вдохновенно восхищается то строчкой, то отдельным словом, то ритмом стиха. Он прекрасно читает и по-русски, и по-узбекски.
А как негодует он по поводу плохой книги или пьесы! Он сердится, глаза его темнеют и теряют блеск. Айбек говорит и спорит об искусстве непрерывно, он предан искусству всей душой – это его страсть, его призвание, его жизнь. И вдруг, помолчав, говорит твердо: «Пишите в вашем отчете о поездке, что считаете нужным, но о себе я вам честно скажу: ни Зощенко, ни Ахматову я ругать не буду – это настоящие писатели. Ахматова жила у нас – она истинный поэт! Да и прекрасную женщину обижать – великий грех…»
Мы улетали из Ташкента сияющим солнечным утром, и не хотелось верить радиодиктору, который сообщал, что в Москве «осадки в виде снега и дождя. Температура два-три градуса мороза».
Обычная предотлетная суета, надо встать в очередь, зарегистрировать билеты и сдать багаж. Впереди нас стоит широкоплечий человек в светлом пальто. Он, видно, тоже летит этим самолетом. И вдруг Айбек, провожающий нас, громко расхохотался.
– Водевиль завершен! – сквозь смех воскликнул он. – А ну-ка, товарищ Шарипов, знакомься, вот они, твои знатные животноводы!
Шарипов оборачивается, мы жмем друг другу руки – так вот кто так гостеприимно встретил нас в Ташкенте!
8
Последние месяцы 1946 года сложились у нас невесело. Заболел Юрий Николаевич. Повторился приступ головокружения, мозговые рвоты, потеря сознания. Болезнь надолго уложила его в постель и снова лишила возможности работать. И конечно, как следствие болезни, начались материальные трудности.
Мы проводили вдвоем долгие зимние вечера, читая вслух Диккенса, и благополучно завершающиеся романы его немало способствовали хорошему настроению и счастливой уверенности, что и у нас в конце концов всё будет прекрасно. Топилась печка, потрескивали дрова, светила на столе зеленая лампа. Мы слушали, как за стеной, переговариваясь и пересмеиваясь, укладываются спать дети. А за окнами медленно падал бесшумный и добрый, крупный московский снег.
9
Азербайджанская пословица говорит: «Каждый спуск имеет свой подъем». И правда, с первых же дней нового, 1947 года жизнь обернулась к нам солнечной стороной.
Юрий Николаевич стал быстро поправляться и чувствовал себя настолько хорошо, что смог выступить в своей любимой роли Деда Мороза на традиционной детской елке, а традиция эта передается в нашей семье из поколения в поколение и продолжается по сей день. Собралось двадцать пять или тридцать ребят. Подарки заворачивали в яркую – красную, зеленую, желтую – шуршащую гофрированную бумагу, каждому маленькому гостю сочинялись шуточные стихи. В тот момент, когда дети усаживались за стол и поднимали стаканы с лимонадом за здоровье Деда Мороза, а на елке потрескивали и мигали желтые язычки свечей, раздавался длинный звонок в дверь. На пороге комнаты появлялся живой Дед Мороз в больших мягких валенках, пританцовывая и отряхивая настоящий снег с неуклюжих армейских рукавиц. Он вручал подарки, читал веселые стихи и, так же приплясывая и помахивая пустой корзиной, удалялся под одобрительный и благодарный гул ребячьих голосов.
Юрий Николаевич с таким чувством исполнял свою роль, что у маленьких детей не оставалось никаких сомнений в том, что это настоящий Дед Мороз. Однажды, когда он вновь появился в своем обычном черном костюме, трехлетний Никита Шкловский воскликнул:
– Эх ты, где же ты был? Здесь без тебя знаешь кто приходил? Сам Дед Мороз! И мне подарок принес, гляди – во!
Юрий Николаевич был чрезвычайно польщен такой высокой оценкой своего актерского мастерства. Не знаю, доставляли ли ему когда-нибудь такую же радость хвалебные рецензии на его книги. Впрочем, и с книгой в тот год всё обстояло прекрасно.
30 декабря, перед самым Новым годом, были сданы в набор «Горы и люди» (продолжение «Баташа и Батая»). Издательство выплатило довольно крупную сумму, и мы смогли не только расплатиться с долгами, но даже, как советовал A.A. Фадеев, «обзавестись мебелишкой».
Январь стоял морозный: ртуть на градуснике не поднималась выше тридцати градусов, а иногда сползала и ниже. Занятия в школах были отменены. Машка сидела дома и из ученицы первого класса «А» превратилась в строгую и назидательную учительницу: обучала премудрости писать палочки и складывать буквы в слоги своих младших сестер, причем, не щадя их самолюбия, щедро сыпала двойками.
Юрий Николаевич просил меня отложить покупку мебели и дождаться более благоприятных метеорологических условий. Но я никак не могла взять в толк, почему такое стихийное бедствие, как морозы, должно помешать нам немедленно приобрести стулья, стол, шкаф и диван. И, невзирая на разумные уговоры, я отправилась в мебельный магазин. Правда, возвращаясь обратно в кузове грузовика и глядя, как мгновенно покрываются инеем черные клеенчатые стулья и становятся мохнатыми и серебряными створки полированного шкафа, я на какое-то мгновенье вспомнила об этих предупреждениях – от встречного ветра нестерпимо резало щеки и обжигало нос. Но вот вещи вносят в дом. Юрий Николаевич смотрит на них с некоторым испугом.
– Обрастаем?! – спрашивает он с тревогой.
Впрочем, даже он, с его нелюбовью к вещам, вскоре уверился в том, как прекрасно, когда не нужно бежать за стульями и чашками к соседям, если приходят гости!
На нашей площадке долго пустовала трехкомнатная квартира. Время от времени появлялись со смотровым ордером разные люди – приходили и Борис Лавренев, и Александр Степанов – автор «Порт-Артура», еще кто-то. Но так как в квартире не было центрального отопления, ванны и газа, да и сам дом был в общем-то барачного типа, то все от нее гордо отказывались.
Но вот однажды, вернувшись поздно вечером с партийного собрания, Юрий Николаевич загадочно сказал мне:
– Кажется, у нас скоро будет новый, очень хороший сосед!
В ответ на мои любопытные расспросы он рассказал, что нынче на собрании выступил поэт-фронтовик Александр Яшин и с присущей ему прямотой заявил, что если Моссовет и советская власть – это одно и то же, то он против советской власти. Его заявление повергло всех в недоумение и ужас.
– «Я четыре года воевал, вернулся с войны с тяжелой эмфиземой легких, – говорил Яшин, – и вот с маленькой дочкой и женой, которая ждет второго ребенка, фактически оказался на улице. Я обращался во все инстанции, и никто мне не помог! В Моссовете я был восемьдесят шесть раз, да-да, восемьдесят шесть! И никаких результатов, даже ничего не обещают. Больше я так жить не могу…» – рассказывал мне Юрий Николаевич. Он помолчал и добавил: – Знаешь, я вспомнил, как и мы совсем недавно маялись по чужим комнатам, ожидая, что вот-вот возвратятся законные владельцы и выселят нас. Когда окончилось собрание, подошел я к Яшину, рассказал ему, что у нас на площадке пустая квартира. Въезжайте, говорю, а там разберемся! Неужели Союз писателей не отвоюет для вас эту квартиру? Не так уж она и хороша…
И вот утром 31 декабря 1945 года, отворив дверь, я увидела перед собой высокого худого человека с круглыми живыми карими глазами. Длинное кожаное пятнистое пальто (вероятно, трофейное) болталось на его костистой фигуре.
– Александр Яшин, – представился он. – Где у вас тут пустая квартира?
Быстро набросив шинель, Юрий Николаевич вместе с Яшиным перешел площадку. Квартира, к нашему восторгу, оказалась незапертой. Яшин осматривал ее алчным взглядом: три небольшие, чистенькие – розовая, желтая, салатная – комнаты, вероятно, казались ему прекрасными. Но на улице мороз, квартира всю зиму не отапливалась, кое-где на стенах проступал иней. Возле дома под окнами были сложены наши недавно привезенные дрова, еще не распиленные и не расколотые. Схватив двуручную пилу, я подала ее Яшину, и мы бойко с ним принялись за дело. Решено было пока отопить одну комнату. И вот уже дрова со стуком падают на железный лист возле печки, и Яшин ловко, по-крестьянски, разводит огонь. А вечером, когда уже был накрыт наш скудный новогодний стол, он привез жену Злату Константиновну, дочку Наташу и няньку. Весело встретив Новый год, мы уложили у нас спать Злату Константиновну и Наташу, так как ночевать в непрогретой комнате ребенку и женщине на сносях было рискованно.
На следующий день Александр Яковлевич доставил из магазина кое-какую новую мебель, получил как фронтовик ордер на дрова. Но борьба за квартиру оказалась совсем не такой простой и легкой, как нам поначалу казалось. Много она стоила сил и здоровья и Яшину, и его жене. Без конца являлись представители Моссовета, милиции, домоуправления, грозились выселить. Писались бесконечные бумаги от Союза писателей, но если бы не личное вмешательство Фадеева и Симонова, не знаю, чем бы всё это кончилось. Наконец, спустя несколько месяцев, ордер был получен, и мы зажили дружной соседской жизнью, часто вспоминая треволнения