Однажды в Доме литераторов какой-то поэт, вернувшийся из Италии, долго и нудно рассказывал о Риме. Глазков слушал его, потом прервал вопросом:
– Сикстинскую капеллу видел?
– Нет… – смущенно пробормотал поэт. – Она была на гастролях!
Возмущению Глазкова не было предела. С грохотом отодвинув стул, он демонстративно пересел за другой столик и, подозвав меня, стал говорить со мной о живописи с таким глубоким пониманием, что мне оставалось только молчать.
Глазков ценил в людях образованность, внимательно слушал то, что казалось ему интересным, но не выносил наукообразия.
– Обилие терминов – еще не наука! – говорил он и зло высмеивал статьи и выступления, которые пестрели малопонятными словами. – Прикрывают недостаточную осведомленность, – сердился он.
Поэзию Николая Глазкова и его самого очень ценил Алексей Крученых. Он чувствовал в нем не только своего преемника, но и преемника всех тех, с кем входил в литературу и чьим заветам остался верен до конца своих дней, – Хлебникова, Маяковского, Бурлюка. Глазков платил Крученых трогательной и бережной любовью и если и подсмеивался над ним, как, впрочем, и над всеми, то всегда по-доброму и уважительно. В день шестидесятилетия Крученых Глазков написал ему в альбом:
Люблю людей неприрученных,
Весьма похожих на Крученых.
И посвятить желаю стих им.
В день юбилея – крученыхнем!
Глазков – один из трех поэтов (кроме него пришли А. Вознесенский и Е. Храмов) – был на похоронах Алексея Крученых и прочел в крематории прекрасные стихи, посвященные будетлянам. К сожалению, стихи эти по сей день не опубликованы, и поэтому я позволю себе привести их целиком:
На сегодняшнем экране
Торжествует не старье.
Футуристы – будетляне
Дело сделали свое.
Раздавался голос зычный
Их продукций или книг,
Чтобы речью стал привычной
Революции язык.
Первым стал отважный витязь,
Распахнувший двери в мир,
Математик и провидец
Гениальный Велимир.
И оставил Маяковский
Свой неповторимый след,
Это был великий, броский
И трагический поэт.
И средь футуристов старший,
Мудрый их наставник-друг,
В Нью-Йорке проживавший
Третьим был Давид Бурлюк.
А четвертым был Крученых
Елисеич Алексей,
Архитектор слов точеных
И шагающий Музей.
Стал прошедшим их футурум,
Ибо времечко течет,
Но умельцам-балагурам
Честь, и слава, и почет.
И на том незнамом свете
Нынче встретились они,
Как двадцатого столетья
Неугасшие огни.
Вместе с ними там Асеев,
Член Литфонда Пастернак,
Будетлянская Расея
О своих скорбит сынах.
Читал стихи Глазков громко, не стараясь скрыть печального волнения. И как это было прекрасно, что в прощальный миг прозвучали над Алексеем Крученых имена его друзей и единомышленников!
Вернувшись из крематория, мы долго сидели в маленькой квартирке художника Игина, куда в последние годы любил захаживать Крученых, благо жил рядом, а Николай Глазков приходил сыграть партию в шахматы. И Коля снова читал нам эти, а потом и другие свои стихи и стихи Хлебникова, Крученых, Маяковского. Как много знал он наизусть!
За окнами была летняя Москва, такая, как во времена нашей довоенной юности, и вечер длился так же бесконечно. И, как в юности, сидели мы долго, до рассвета. Когда-то, в 1944 году, Николай Глазков написал:
И тебя зачислят в книгу
Небывалых стихотворцев,
И меня причислят к лику
Николаев Чудотворцев…
Не знаю, причислят ли его к лику чудотворцев, а вот в том, что Глазкова зачислят в книгу небывалых стихотворцев, – не сомневаюсь!
Несколько слов о Борисе Чичибабине
Наверное, так повелось с волошинских времен, что человеческие отношения, завязывающиеся в Коктебеле, всегда значительны и прекрасны. Конечно же, я давно знала поэзию Бориса Чичибабина, при первой возможности покупала его книги, хранила некоторые газетные вырезки с его стихами, видела его выступления по телевидению. Особенно запомнилась мне одна его передача – усталый, чуть сутулый человек на лесной поляне, среди травы и деревьев, ровным голосом, в котором, однако, чувствуется скрытое волнение, говорит об очень важных и сокровенных вещах, говорит доверительно, без всякой назидательности и вместе с тем с непоколебимой уверенностью в правоте своих убеждений. А потом читает стихи, свои стихи, в которых та же доверительность и та же убежденность… А потом на художественном совете фирмы «Мелодия» мы принимали пластинку Бориса Чичибабина, и навсегда запомнился его голос и особая неповторимая манера читать стихи.
И вот я еду на столетие волошинского Коктебеля. Наша общая знакомая говорит, что туда приедут Чичибабины, и просит передать им что-то, что именно, теперь уж и не припомню.
Тенистые дорожки коктебельского парка, такое яркое после дождливой Москвы крымское небо, горячее солнце и неповторимый коктебельский воздух, настоянный на листьях и травах, перемешанный с соленым морским дуновением. Я направляюсь к корпусу, где мне предстоит прожить десять счастливых безмятежных дней, наполненных разговорами о поэзии, встречами с друзьями, с добрым старым волошинским домом. Бывают в жизни такие блаженные дни!
Навстречу мне по дорожке шли два человека – высокий мужчина в клетчатой рубашке с короткими рукавами и распахнутым воротом, легкие светлые волосы, подсвеченные солнцем, подчеркивали загорелость его лица, а рядом – красивая женщина, показавшаяся мне очень молодой. И хотя я сразу узнала его, подойдя к ним и представившись, спросила:
– Вы Борис Чичибабин?
Но вместо ответа он обнял меня, и я не успела передать ему приветы и поручения от нашей общей приятельницы, как он представил меня своей жене и заговорил со мной так, как будто мы были знакомы уже невесть сколько лет и недавно расстались. Они пошли провожать меня до корпуса, в котором, кстати сказать, и сами жили, а потом мы вместе пошли в столовую, и оказалось, что и сидим мы за одним столом, и разговор, начавшийся на дорожке, всё продолжался и продолжался…
По вечерам мы спускались к морю и подолгу сидели, слушая, как плещутся волны, и Борис Алексеевич по нашей просьбе читал свои стихи, читал охотно и щедро, а его Лиличка подсказывала ему, когда он изредка забывал ту или иную строчку. А потом, вернувшись в парк, также долго сидели на скамейке возле нашего корпуса – расставаться не хотелось, – курили и разговаривали, и я поняла, как горячо и подчас болезненно Борис Алексеевич переживает всё, что происходит в стране, как нелегко ему, а подчас и невозможно, принять происходящее, и он говорил обо всем открыто, с присущей ему честностью и прямотой. Но он не только говорил, он принадлежал к числу теперь столь редких людей, которые умеют слушать и спорить, спорить, не соглашаясь, но без раздражения, слушать внимательно и уважительно. В нашем возрасте, когда уже так часты и неизбежны потери и так мало приобретений, наша так неожиданно возникшая дружба с Чичибабиными стала для меня драгоценным подарком.
А потом была Москва. И я счастлива, что нам довелось прожить несколько дней вместе, бродить по нашему Замоскворечью, я так старалась показать и Борису Алексеевичу, и Лиле свои любимые переулки, возрождающиеся из небытия старинные особняки. Я повела их в Музей Тропинина и никогда не забуду, с каким вниманием разглядывал Борис Алексеевич полотна и самого Тропинина, и крепостных мастеров его времени! Казалось, он впитывает в себя всё увиденное, чтобы потом наедине с самим собой всё это пережить еще и еще раз. Его всё так живо интересовало – и история того или иного дома, и новый «лужков» мост через водоотводный канал, именуемый москвичами просто канавой, и татарские названия улиц и переулков – Ордынка, Балчуг, Толмачи… И это было не вежливое любопытство, а подлинный человеческий интерес. Борис Алексеевич обладал замечательной способностью радоваться самым, казалось бы, обыденным вещам – прогулке, картинам, вкусному обеду, серьезному разговору, шутке, краткому знакомству с интересным человеком. Впрочем, ему все люди были интересны, и они это чувствовали и старались обернуться к нему лучшей своей стороной.
И еще я никогда не забуду встречу Бориса Алексеевича с немецкими студентами-русистами в Русском лицее в Трубниковском переулке. С каким вниманием слушали его эти молодые юноши и девушки, какие вопросы задавали! И как откровенно и страстно отвечал на них Борис Алексеевич. Встреча длилась несколько часов, и как огорчены были студенты, что не всем досталось купить книгу любимого поэта. Впрочем, дома у нас оказалось еще несколько пачек книг, и на следующий день они были доставлены в лицей, и все, кто в тот вечер оказался «обездоленным», смогли стать ее счастливыми обладателями.
В ту нашу последнюю встречу Чичибабины собирались в очередной раз в Израиль, и мы условились, что по их возвращении мы снова обязательно встретимся после Нового года в зимней Москве. Я так мечтала погулять с ними по Москве, запорошенной снегом, с деревьями в серебряном инее.
Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. И 16 декабря пришла горькая весть. Но об этом лучше не писать, больно. Да, для меня Борис Алексеевич всегда живой, всегда такой, каким я увидела его в Коктебеле, освещенный солнцем и овеянный соленым ветром. А мне остались книги с его добрыми надписями, его письма и поздравительные открытки. Стихи его я часто перечитываю, а письма и открытки порой подолгу перебираю, и мне кажется, что мы встречаемся снова и снова…
Рыцарь-праведник
Скажу сразу – эти строки будут признанием в любви. В любви к человеку, которого каждый, кто хоть немного знал, не мог не полюбить. А мне выпало счастье знать его долгие годы и, смею надеяться, пользоваться его дружеским расположением.
Лев Разгон. Наш дорогой Левочка. Совсем недавно мы поздравляли его с девяностолетием, и вот его нет больше среди нас. Что делать, не говори с тоской их нет, а с благодарностью были…