Повесть наших отцов,
Точно повесть
Из века Стюартов,
Отдаленней, чем Пушкин,
И видится точно во сне… —
писал Борис Пастернак о своих старших, и, наверное, люди всех поколений могут подписаться под этими строчками. А нам так хотелось услышать стихи о нас, о нашем сегодняшнем дне!
И вот они вдруг появились, эти поэты, почти наши ровесники, ну пусть немного старше нас, но уже, как мы, не знавшие иного мира, кроме того, что нас окружал. А мы – зачем теперь скрывать, зачем отрекаться? – любили этот мир, гордились им, он был нашей жизнью, нашей юностью. Поэты эти пришли в литературу целой группой и на первых порах были для нас неразделимы: Маргарита Алигер, Константин Симонов, Евгений Долматовский, Михаил Матусовский. Мы бегали на их вечера, покупали их тоненькие книжечки, заучивали их стихи наизусть, стихи про нас, про нас!..
Вот и сейчас я листаю маленькую серо-голубую книжку стихов Евгения Долматовского, и мне кажется, что я снова в той далекой вздыбленной Москве тридцатых годов, когда всё вокруг стремительно менялось (пусть не всегда к лучшему, но это будет понято куда позже!), когда на улицах, площадях и в переулках потянулись к облакам строительные краны, дома сдвинулись с места, недра московской земли раскрылись, чтобы воздвигнуть там мраморные дворцы метрополитена.
В Москве я знаю дряхлый дом,
Назначенный на слом…
Ну конечно же, это наш дом! Наш дом в Воротниковском переулке, которого уже нет и фотографию которого я бережно храню.
Мне очень дорог этот дом,
Назначенный на слом…
Или это:
Как февральский вечер позабуду,
Как мечте и правде изменю?
Из далеких автоматных будок
Я тебе по вечерам звоню…
Мало тогда было в Москве личных телефонов, и сколько же часов мы проводили в коридорах коммуналок, дожидаясь желанных звонков наших мальчиков, мысленно понося соседей, занимавших аппарат своими казавшимися нам бессмысленными разговорами. А дождавшись звонка, такие счастливые, бежали к назначенному месту свидания! Кто теперь помнит об этом? А стихи Долматовского помнят..
Ну а эти строчки уж точно про нас, только про нас:
Рано-рано с вечеринки,
Взявшись за руки, идут.
Тополиные снежинки
Пролетают там и тут…
Тишь. Грузовиков движенье,
Спящий город. Первый свет…
Словно ветра дуновенье,
Пролетели десять лет…
…Почему-то педагоги
Грустные домой ушли.
Утро, утро, все дороги
В легкой золотой пыли…
Так мы входили во взрослую жизнь – с верой в дружбу, в любовь, с надеждой на счастье.
Листаю книжку и хочется цитировать ее без конца, ведь многие стихи так давно не переиздавались! Хочется цитировать и отрывки из поэмы «Мальчик». Он отправился на Север, чтобы построить новый город:
Придя на дымное кочевье,
Начальник стройки, фантазер,
Худые посадил деревья,
Большими палками подпер.
Строитель и солдат, он мог ли
Предвидеть странности земли,
Деревья в десять дней засохли,
А палки буйно расцвели…
Ох, сколько «странностей земли» предстояло пережить на своем веку нашим самозабвенным мальчикам!
А как не вспомнить строки Долматовского, которые стали как бы девизом многих из нас:
Расставанья и встречи, две верные части,
Из которых когда-нибудь сложится счастье!
Ведь это достойно стать поэтической формулой нашего беспокойного существования…
Мы сразу полюбили их всех, этих молодых поэтов. И тщедушную Маргариту Алигер, которая, хоть и громогласно самоутверждаясь, заявляла во всеуслышанье:
Я хожу широким шагом,
Стукну в дверь, так будет слышно.
Громким голосом пою, —
однако даже эти строчки не могли изменить впечатления от ее хрупкости. И вальяжного Константина Симонова с его невыговариваемыми «р» и «л». И Михаила Матусовского, который хоть тогда и был еще худой, но уже медвежевато-тяжелый и степенно читал с эстрады стихи о любви:
Я знаю все домашние секреты,
Хозяйственные нужды и дела,
Семейные альбомы и портреты,
Когда еще ты девочкой была…
Но, конечно же, все девчонки моего поколения были тайно (а некоторые и явно) влюблены в Евгения Долматовского. И неслучайно. Какой он был красивый, с огромными серыми глазами, тонким профилем, мягко вьющимися светло-каштановыми волосами – вот уж поистине воплощение поэтической внешности! А когда весной 1940 года он вернулся с Финской войны, раненый, побледневший – бледность придавала байроновскую одухотворенность его лицу, – с рукой на перевязи, и читал новые стихи о «той войне незнаменитой», его встречали и провожали бурными овациями.
А потом пришла большая война – Великая Отечественная, и Евгений Долматовский с первых же ее дней ушел на фронт.
В кармане маленьком моем
Есть карточка твоя,
Так, значит, мы всегда вдвоем,
Моя любимая…
Эти строки, как и многие другие песни на слова Евгения Долматовского, пела тогда вся страна. Меня могут упрекнуть, что я не пишу здесь о его песнях, которые сопровождают уже жизнь не одного поколения. Конечно же, эти песни были и нами любимы, но они звучат и сейчас, их помнят и любят уже наши дети и внуки, а мне хотелось напомнить о ранних стихах Долматовского, которые вспоминают, увы, реже… Так пусть о песнях расскажут музыканты, которым посчастливилось работать с его текстами.
Осенью 1941 года пришла в Москву тревожная весть: Евгений Долматовский пропал без вести. К счастью, весть эта не подтвердилась, о чем мы вскоре узнали из его новой поэмы «Пропал без вести», опубликованной, если мне не изменяет память, в журнале «Знамя». В поэме этой Евгений Долматовский со свойственной ему предельной поэтической открытостью рассказал о своем нелегком фронтовом пути.
Шли годы. Мы давно уже познакомились, называли друг друга по именам, часто встречались у общих знакомых, а какие-то годы даже жили в одном доме. Веселый, остроумный, умевший любить жизнь во всех ее проявлениях – не припомню, чтобы он когда-нибудь на что-нибудь жаловался, – Женя с годами почти не менялся, был всё так же красив, молод, подтянут, неугомонен.
Однажды мы должны были вместе записываться на радио в передаче, посвященной памяти Михаила Светлова. Зная, что я увижу Долматовского, я захватила с собой его книжку, купленную весной 1938 года. Когда мы встретились, я показала ему книжку и сказала:
– Женя, в тот далекий майский день я так робела перед тобой, что не решилась подойти и попросить автограф. Может, наверстаем упущенное?
Увидев книжку, он удивился и обрадовался, долго вертел ее в руках, а потом написал на форзаце черным фломастером:
Лиде Либединской
с удивлением
и восторгом.
С любовью,
ей-богу!
Евг. Долматовский
(кличка Женька).
4 сент. 1974 г.
Что ж, я могу только повторить за тобой, Женя:
С любовью, ей-богу!
Таинственная история
Имена героев этой таинственной истории хорошо знакомы всем, кто знает и любит современную русскую поэзию.
Давно это случилось – в самом начале тридцатых годов. Молодые поэты – Маргарита Алигер и Ярослав Смеляков, – обоим было едва за двадцать, полюбили друг друга. Завязался классический юношеский роман – с бесконечными прогулками по Москве, чтением стихов, объяснениями в любви, выяснением отношений и даже ссорами… Увы, ссоры эти случались всё чаще, и то ли предчувствуя разрыв, то ли желая доставить радость любимой, незадолго до того, как они расстались, Ярослав Смеляков подарил Маргарите кольцо, серебряное, массивное, с масонской символикой – череп и две скрещенные кости. И, надевая ей кольцо на палец, сказал не то шутя, не то серьезно:
– Помни, пока будешь носить кольцо, у меня всё будет хорошо…
Расставались они трудно.
От чего ты тогда отвернулся,
От кого ты тогда ушел? —
напишет в стихах Маргарита Алигер.
Но молодость берет свое, прошло какое-то время, и Маргарита Алигер вышла замуж за композитора Константина Макарова, сняла с руки кольцо, чтобы не напоминало о прошлой любви, и спрятала его куда-то. А через несколько месяцев узнала, что Смеляков арестован. Она сразу вспомнила о кольце, стала его искать, но не могла вспомнить, куда его положила, так и не нашла и вскоре забыла о нем. Прошло четыре года, и вдруг, роясь в ящиках письменного стола, среди бумаг неожиданно увидела кольцо. А увидев, немедленно надела на палец.
То ли кольцо помогло, то ли сроки подошли, но Смеляков вскоре вернулся из ссылки.
Началась война, сначала Финская, потом Отечественная. Смеляков находился в армии, Финскую войну он прошел благополучно. Маргарита проводила мужа на фронт и в октябре 1941 года собралась уезжать в Чистополь, куда уже были эвакуированы ее мать и годовалая дочка.
Перед отъездом она зашла в ванную комнату, сняла кольцо, чтобы принять душ, а когда стала одеваться, то обнаружила, что кольцо исчезло.
Она искала его везде, под умывальником, под ванной, несколько раз тщательно подметала пол во всей квартире – всё безуспешно. Так и уехала она в Чистополь, в эвакуацию.
…Помню, как поздней осенью 1941 года пришла в Москву горькая весть: одни говорили, что Ярослав Смеляков пропал без вести, другие – что он погиб на фронте. Евгений Долматовский посвятил его памяти трагические стихи.
Зимой 1942 года Маргариту вызвали в Москву, под Вязьмой смертью храбрых погиб ее муж Константин Макаров. Возвращаться в Чистополь не было душевных сил, чтобы справиться с тяжелым горем, надо было что-то делать, действовать, и она обратилась в Союз писателей помочь ей уехать на фронт военным журналистом. Ей предложили пое