ства. Протяженная заснеженная земля словно съежилась, небо царствовало, преобладало, этой стране досталось слишком много неба.
Дважды у кибитки ломалась ось, оба раза, по счастью, вблизи от жилья, они пересаживались на дровни, первый проезд в настеленном, укрытом медвежьей полою сене зачаровал путешественников, быстро темнело, над головами плыли высокие заснеженные деревья, в огромном небе загорались, преумножаясь на глазах, звезды.
А во второй раз час между собакой и волком объял их метелью.
Понурая лошадка тащилась медленно, снег валил, “Беда, беда!” — приговаривал кучер, белая мгла заполонила мир, ни земли, ни неба, ни дороги, ничего. “Куда мы едем?” — произнес Дуглас. “Куда нас черт несет?” — спросил д’Эон, задыхаясь. «Господи, не попусти!» — молвил возничий. Лошадь встала, они стояли, метель неслась в неведомое мимо них, просеивая их сквозь немереное сито. Метель оказалась стихийным бедствием, подобным наводнению, шторму, извержению вулкана, смерчу. Ехать, стремиться доехать, добраться, невзначай встретить гибель.
И тут вдалеке раздался многогласный колокольный звон. Померещилось было: звенит в ушах страх предсмертный.
— Ну, слава Тебе, Господи! — сказал ямщик.
Они двинулись, ехали на звук, приближались маленькие, понатыканные в сугробах жилища, крошечная колоколенка, метельным звоном сзывавшая заплутавших путников. “Завтра надо одарить звонаря, — подумал д’Эон, засыпая в крошечном теплом избяном закутке, — ведь он нас спас…”
Утром, покинув тулуп, под которым он только что проснулся, д’Эон вышел на крыльцо, увидел возок, готовый влачить их дале, какая тишина, хозяин с лопатой прокапывает дорожку, небо голубое иностранно огромно, домишки раскинули двускатные нищие крыши, благословенная колоколенка устремлена из снегов в небеса, лает соседская собачонка».
— Одной страницы недостает, — сказал Шарабан. — Видимо, в конце ее речь идет о трудностях путешествия юноши в женской одежде, об изображении дамы не на маскараде, а круглые сутки нон-стоп. «…К тому же всегдашней трудностью было мочиться по-женски, присев, чтобы не увидел кто со стороны мужскую стойку, он посмеивался над собой, у него появилась привычка смотреть на писающих собак, издали по манере орошать действительность кобель отличался от сучки». Надо же. Я знал, что шевалье д’Эон, любивший в Париже на маскараде рядиться в одежду сестры, послан был с тайной миссией в Россию с неким Дугласом. Но мне в голову не приходило, какие странные сложности несет эта дурацкая затея для актера. Отлить как проблема. Нарочно не придумаешь.
— У меня вчера вечер проблемой отлить завершился, — сказал Лузин. — Пошел домой по морозцу, выбирал, куда закатиться погреться, в кафе «Солнечный бункер» или в пивбар «Проходимец», выбрал пивбар, потом опять пешедралом, ни одного уличного туалета в культурной столице не осталось, какая-то шельма их на заре перестройки позакрывала, зато пиво мочегонное пьют на каждом углу.
— Где пьют, там и льют, — заметил Шарабан.
— К тому и шло, да повезло, доскакал до передвижного сортира у метро и нассал на двадцать рэ.
— Дороговато за урыльник с граждан дерут. Мне все же кажется, будь у нас губернатором мужик, знающий о вышеупомянутом свойстве пива доподлинно, вернулись бы нужники городские на исконные места свои. У женского руководства есть определенные недочеты. Кстати, почти весь восемнадцатый век в России правили особы противуположного пола, в народе так и говорили: бабье царство; впрочем, в письменном труде пан Валишевский выразился покуртуазней: «Царство женщин». Ба! Вот наконец-то до меня дошли слова поэта! Я-то недоумевал: откуда у него сплошной женский род? да из подсознания. «И перед новою столицей померкла старая Москва, как перед юною царицей порфироносная вдова». Какая же Петербург, спрашивал я себя, девица, юница, царица? Он мужского рода.
— Это Рим мужского рода.
— Вопрос большой. А как же мама Рома?
— Без понятия. Знаю только Одессу-маму.
— Ну, ладно, Лондон мужского рода, Мадрид. А Петербург, скорее всего, карнавальный персонаж: мужчина в женском платье.
— Педик потенциальный? Орландо? И платье небось голубое?
— Боже упаси. Я же говорю: карнавальный персонаж. Звезда местного машкерада. Здешние подмостки к чувству стиля взывали. Любимые балы Елисавет, ее личное ноу-хау, — «куртаг наоборот», смена ряжеными пола: дамы с обтянутыми панталонами, камзолами, мундирами попками, кавалеры в женских одеяниях, бабы с яйцами, пардон. Вот стоят оне в арке анфилады дворцовой: императрица в любимой форме Преображенского полка, д’Эон в вердепешевом платье. Дела наши глубоко театральные, и, как латинос говорят, никто не может остановить карнавал. Или ничто? Наша-то, заметь, губернаторша, только платьишки меняет. Но до Елисавет далеко, после нее, по свидетельствам современников, четырнадцать тысяч платьев осталось.
— Бедные шкурки, — сказал Лузин.
Тут перед ними пала с крыши устрашающая глыба льда; замерев на секунду, даже не выругавшись, рванули они с тротуара на мостовую, рысцой, рысцой, отскакивая от несущихся авто к неподвижным «подснежникам», вмерзшим в сугробы обочины.
Глава третьяТе же со свечой
Кипарский, директор пункта макулатурного вторсырья, превеселый молодой человек, любивший строить в обществе серьезную мину, влачился глубокой ночью по улице Ч-ского с клубного мероприятия, куда был приглашен одним из множества своих случайных знакомых.
Машины у него в данный момент не было, сие досадное обстоятельство из самолюбия приходилось ему скрывать, поэтому он демонстративно нагрузился, дабы мотивировать уход в ночь на своих двоих состоянием, как он выразился, алкогольной интоксикации. Клуб для избранной публики размещался в огромном здании бывшей городской бани, почти все сборища его носили римско-греческий банный характер, парная a la russe, турецкой ли бани филиал, сауна, бассейн, ванна, массаж, каждому свое, все в тогах, то бишь обмотанные полотенцами либо простынками, но кое-кто в шикарном халате, а не дерябнуть ли нам, друг Саллюстий, живого пивка поавантажней? с чего бы, господин сенатор, блин, в натуре, конкретно, и не хлобыстнуть? В данном разе действо оказалось с изюминкой, со стриптизом профессиональных наяд в полной тьме, каждому зрителю выдавались очки ночного видения вкупе с наушниками на выбор, у кого музон, у кого sex-шепот в ритме рэпа.
Проходя мимо дома, в коем находился вверенный ему пункт вторсырья, Кипарский зашел во двор помочиться и увидел в одном из родных окон трепещущий огонек. «А ведь горим…» — подумал он, сердце екнуло, душа ушла в пятки. Все напоминало повторяющийся страшный сон: пожар в бумажном гнезде, полыхает дом, конец карьеры. Он кинулся ко входу, ища по карманам ключ, прижался носом к щели притвора дверного, к скважине замочной, — пахнет ли гарью? но не пахло.
Он отворил тяжелую дверь, свет не зажегся, зато услышал он голос чтеца. От мероприятия остались сувенирные очки ночного совиного видения, директор надел их и, стараясь не качаться, двигаясь бесшумно, преодолел коридор.
Двое его сотрудников сидели в самом сердце пожароопасного склада, так сказать, на пороховой бочке, со свечой: один читал, другой курил, развесив уши.
Безобразие происходящего так поразило Кипарского, что весь хмель, отхлынув от головы, вдарил ему в ноги; обездвиженный, он некоторое время стоял и слушал.
— «Разумеется, — звучал артистичный баритон Шарабана, — читать указ, писанный своеручно императрицею и посвященный высылке ко двору мартышки, он не мог, читал его еще до их с Дугласом приезда, до их секретной миссии санкт-петербургской, действительный тайный советник, чрезвычайный и полномочный граф Александр Головкин, коему документ был адресован.
Действительному Тайному Советнику Чрезвычайному и Полномочному Послу Графу Александру Гавриловичу Головкину. Божией поспешествующей милостью Мы Елизавет Первая Императрица и Самодержица Всероссийская и проч. и проч. и проч.
Высокоблагоурожденный Нам любезноверный! Здесь уведомленность грез одного шкипера голландского, К-л-а-с К-е-м-п-т-е-с именуемого, что есть в Амстердаме у некоего купца в доме (которого имени не знаем) мартышка, сиречь обезьяна, цветом зеленая, и толь малая, что совсем входит в индейский орех; и тако желательно есть, чтоб оную для куриозности ее бы ко Двору Нашему достать; тако имеете вы, по получении сего, без замедления в Амстердам к Секретарю Ольдекопу отписать и ему комиссию поручить сию мартышку, осведомляясь там, у кого находится, и с тем орехом индейским, в котором она входит, купить и сюда отправить каким образом удобнее будет, чтоб она сбережена и в целости сюда привезена была; помянутый шкипер Клас Кемптес и ныне отсюда морем в Амстердам отъезжает, и может быть, что он для показания дома того купца, у которого сия мартышка находится. К Секретарю Ольдекопу сам явится, то он, Ольдекоп, через того шкипера оную б сторговал и деньги от себя на здешний счет заплатил и об отправлении оной сюда старание приложил; а иного ежели тот шкипер к нему, Ольдекопу, не явится, и без того может он сам в Амстердам до той мартышки доискаться, и дабы продавец не задорожал в цене, для того чрез третьи руки, якобы для своей партикулярной забавы, а отнюдь не для посылки сюда ко Двору Нашему, сторговал и купил. Пребываем вам впротчем Императорскою милостию Нашею благосклонны.
Вскоре за этим указом императрицею был подписан указ о высылке ко двору котов.
Сего ноября 2 дня, в указе ея императорского величества из высочайшего ея императорского величества кабинета в казанскую губернскую канцелярию, писано: октября 13 дня ея императорское величество указала: сыскав в Казани здешних пород кладеных самых лучших и больших тридцать котов, удобных к ловле мышей, прислать в С.-Петербург ко двору ея императорского величества с таким человеком, который бы мог за ними ходить и кормить, и отправить их, дав под них подводы и на них прогоны и на корм сколько надлежит немедленно. Того ради: по указу ея императорского величества и по определению генерал-лейтенанта кавалера и Казанской губернии губернатора Артемья Григорьевича Загряжского с товарищем велено об оном в Казани в народ публиковать, и публиковано, и выставлены листы. И ежели кто имеет у себя таковых кладеных котов, оных бы, для скорейшего отправления, объявили в губернскую канцелярию, конечно, от публикования в три дни, опасаясь на необъявление, кто оных имеет, а не объявит, штрафа по указам; тако ж к имеющимся в Казанском уезде вальтмейстерам и в ближние к Казани провинции и в город Уржум о публиковании и о сыску таковых же котов в самом скором времени и о присылке в губернскую канцелярию выслать указы.