— Мелюзина, — отвечал Лузин.
— Она кто?
— Фея.
— Да ладно.
— Она фея, — упрямо повторил Лузин, пряча шпагу в трость, — и несколько веков нашему роду покровительствует.
— Лузин, — спросил озабоченно Шарабан, — какому роду? Ты кто?
Стоя посреди комнаты, приосанясь, вытянувшись, слегка закинув голову назад, ответил ему сослуживец из макулатурной конторы:
— Я король Кипрский и Иерусалимский.
В паузе пересек комнату кот, впал в черный ящик своего кошачьего дома, тотчас уснув там.
— Здрасьте, — вздохнул Шарабан, — здрасьте. Что ж это за травы, семь сибирских-то? В Испании есть король, он отыскался, этот король — я?
— Гоголь Николай Васильевич, — сухо сказал Лузин, — жил, было время, на одной улице с моим прапрадедом, услышал, я полагаю, как тот, осердясь, кому-нибудь свой титул объявил: тут классик наш решил, что перед ним старый помешанный, домой вернулся да фразу о короле Испании в «Записки сумасшедшего» (а их он в те поры писал) и вставил.
— Твой прапрадед… На какой же одной улице мог он с Гоголем жить?
— На Средней Мещанской.
— У тебя другая фамилия? Не та, что была у предка?
— Я из бастардов. А титул переходил в нашем роду по наследству, по мужской линии.
— И твоего прапрадеда звали…
— Луи Христодул де Лузиньян, — отвечал Лузин, тщетно вглядываясь в окно, за которым падал нескончаемый занавес: снег.
— Ты говорил, я вспомнил, ты его дом нашел?
— Слушай, — сказал Лузин, — может, нам надо к тебе поехать? Не собираются ли эти отморозки и тебя обыскивать?
— Как они меня найдут? Я переехал. Из центра съехал, квартиру поменял с приплатой на новый район. Нигде это пока официально не зафиксировано. А в старой фатере евроремонт ничего не ведающая бригада воспроизводит. Выпейте со мной, ваше королевское величество.
— Не откажусь, — улыбнулся Лузин. — Может, и вправду камин затопить?
— Твое здоровье. Прозит. Затопи. Как ты сказал — Мелисанда?
Глава тридцать четвертаяМелюзина
— Некоторые и вправду звали ее Мелисандой.
Сведения о Мелюзине отличались неточностью, противоречивостью. В разных странах, разных местностях, у разных авторов, не говоря уже об устной традиции, о рассказчиках, или о песенной, поэтической, трубадурской, труворской, театральной, ее даже звали не всегда одинаково: Мелюзина, Мелисанда, Мелизанда, Мелуза.
Не везде она летала.
В одних текстах изначально являлась ручейной девой, а по субботам плескалась взаперти в ванной, щеголяя там в гордом одиночестве русалочьим хвостом. Другие тексты утверждали: в дракона превращалась по выходным, с башни родового замка Лузиньянов устремлялась в воздушный океан в обличье крылатого дракона, носилась в небесах, пугая неспящих.
Мужа Мелюзины обычно называли полным именем: Раймондин Лузиньян; но порой говорилось просто «знатный человек Раймондин».
И не все именовали ее «фея»: иные настаивали на «демонице».
Но если суровые кельты прямо говорили: мол, за убийство отца своего, короля Шотландии, осуждена еженедельно превращаться в змею (по субботам?), европейские изнеженные трубадуры утверждали, что отца-короля всего-навсего заточила в горную пещеру (или просто — в гору) за жестокое обращение с матерью-феей, и для убедительности, то есть для документальности, называли отца по имени: король Албании (?) Элипас (субботняя змеиная роль сохранялась за нею). То есть, по европейской версии, сия царевна-лягушка, она же женщина-змея, — инородка, шкипитарка (кто не знает самоназвания албанцев «шкипитары»?); могла ли быть змея иноверкой, литературная братия судить не бралась.
Что касается сказочных жен как таковых, то не только в русском фольклоре имели они пагубную привычку обращаться в лебедушек, утиц, пресмыкающихся и прочих; китайские (а за ними и японские) лисы-оборотни регулярно притворялись красивыми женами, а уж кем становились в процессе оборотничества, и подумать страшно. Впрочем, земные супруги частенько оказывались ведьмами отнюдь не раз в неделю, дело житейское, всем известное, явленное, вовсе не опирающееся на колдовство, тяжелую наследственность и дурное обращение с тестем мужа.
Каковой тесть, между прочим, и вправду вытурил из дома жену свою, фею Прессину вместе с тройней новорожденных дочурок Мелюзиной, Мелиори и Палатиной, всех троих мать-одиночка вырастила на острове Авалон.
Отягощенная карма, как выразились бы наши доморощенные современные специалисты, имелась не только со стороны феи Мелюзины, но и по отцовской Раймондиновой линии наличествовала. Известно, что правитель Пуату, благородный и щедрый граф Эммерик, встретил в дремучем лесу рыцаря де ла Форэ, потерявшего состояние, начисто разорившегося (тоже благородного), позволил ему жить на своей земле и усыновил сына де ла Форэ, Раймондина. Заметим в скобках, что «foret» означает «лес», что позволило Шарабану с истинным удовольствием встретить в одном из писем одной из кузин следующий пассаж: «…и когда мне подарили книжку писателя Де Форэ, я поняла, что могу его и не читать, хотя прочитала. Эта фамилия сама по себе для меня мир, в ней забытая сказка, чье название наполняет меня счастьем, “Foret des lilas”. То есть “Сиреневый лес” в смысле “Лес сиреней”. Кроме морских мегер, в его поэме лично для меня возникают лесные парки. Теперь — иногда — и я одна из них; а также и маленькая девочка, заблудившаяся в чаще и вышедшая на полянку, где парки пируют в сердцевине леса».
Так вот, далее следует натуральная драма на охоте, поскольку в большинстве текстов Раймондин, охотясь на кабана, случайно убивает своего благодетеля Эммериха (а не кабан, как повествуют несколько щадящих легенд). После чего, безутешный, в отчаянии, томимый угрызениями совести, мечется по чаще, пока у источника, именуемого «Фонтан фей», не встречает королеву фей Мелюзину, на которой вскорости женится, и в качестве свадебного подарка волшебная жена строит для молодого мужа на фундаменте древнего святилища Афродиты замок Лузиньян (позже в окрестных землях построит она замки и крепости Ла-Рошель, Клотри Мальер, Мерсент, Де-Вальвент, башню Де-Сент-Миксит; замок Ла-Марш возведет она в районе Луары).
Дети, рождающиеся у вечно юной Мелюзины в браке с обычным смертным подтверждают свое нарицательное наименование «дети феи»: старший Уриэн — длинноухий и разноглазый, младший, Бешеный Жофруа, длиннозубый, по прозвищу Кабаний Клык, средние с бору по сосенке, у кого лицо наполовину львиное, у кого пятна шерсти на носу.
Кроме воздушной истории с отлетом в полночные субботние часы с островерхой башни Мелюзины, что между палатами Королевы и башней Часов, существовала и история водная, изволила дама запираться в ванной, и так мужу не понравилась эта внезапная календарная еженедельная ханжеская стыдливость, что выломал он дверь и увидел у жены в банной бадейке русалочий хвост (или два, точно у варшавской сиренки), а сама жена вся в чешуе, отчего перепуганный супруг бежал сломя голову, а разгневанная жена, чье колдовское одиночество он неизвестно для чего вероломно нарушил, покинула его навеки. Чаще всего подобное случалось с Мелузой, бывшей духом ручья, то есть девой-ручейницей.
На самом деле по-любому все начиналось по пятницам, когда Мелюзина к ночи кормила мужа кашей, сваренной своеручно, которую мешала она осиновой ложкою против часовой стрелки.
О чем известный писатель Жан Аррасский, секретарь Жана Французского, герцога Беррийского, в своем «Романе о Мелюзине» не упоминал.
Разумеется, с Жаном Аррасским познакомились братья Лимбурги, Поль, Жаннекен и Эрмин, когда герцог Беррийский (истинный читатель, Homo legens, библиофил) заказал им свой «Великолепно украшенный Часослов», ныне считающийся королем манускриптов.
Братья, родившиеся между Маасом и Рейном, приходились племянниками знаменитому художнику Жану Малуэлю, чьей кисти принадлежит прекрасная «Мадонна с бабочками» (интересно, видел ли ее Набоков? нынче любой может нажатием клавиш вызвать образ ее из виртуального пространства). В «Часослове» братьев Лимбургов есть изображение (кажется, единственное) не сохранившейся до наших дней любимой резиденции Жана де Берри — замка Лузиньян, — в «Марте» из «Времен года» виден он на фоне весеннего неба стоящим на оттаявшей земле с первой травою.
Над крайней справа башней парит златочешуйчатый крылатый змей — Мелюзина. Пахарь и его вол видят ее, должно быть, боковым зрением, но, привычные к картинкам полетов весны, внимания на нее не обращают, возможно, принимая фею за готового зависнуть над полем жаворонка — или не желая смущать себя и колдовское создание любопытствующими взглядами.
По календарю в тимпане со знаками созвездий Рыб и Овна можно — с поправками — определить день мартовского новолуния нашего нынешнего года, как и по Брюсовому календарю, оба они «вечные».
Братья Лимбурги, одни из основоположников жанра как такового, показывают в «Марте» обычные труды весны: пастуха, пасущего стадо, виноградарей, подрезающих и окапывающих лозы, пахаря с плугом, пашущего поля. Деталью местного быта (фотографий ведь тогда не было) выглядит и маленький НЛО, вполне опознанный, субботний, над правой башней.
Поговаривали, что замок Лузиньян построила своему Раймондину Мелюзина чуть ли не за одну ночь, как большинство своих замков, крепостей, башен; но не случайно он исчез, строения феи имели свойство исчезать, подобно туману.
— Если кто-то задумал строить башню, так и знай: надеется, глупышка, приручить свою Мелюзину.
— Раймондин, Раймондин, чего ты хочешь? Я тебе шесть веков отслужила, шесть столетий, а может быть, и больше, в прямом времени, во времени обратном. А всего-то тебя и просила: дай свободу мне только в день субботний или в ночь в канун воскресенья! Ты мирской, я морская, лесная, претерпи зов рожка или гобоя иной, чем твоя, породы, не смотри на меня раз в неделю, в календарный день новолунья, в полнолунную звездную полночь. Потому что слечу с башни замка не душой, томящейся в неволе, старинным сказочным драконом, полечу над вспаханным полем, где стоит на крещатике часовня, на меже твоих земельных владений — и земных, как тебе я повторяла.