Наконец Намаз отвел взгляд. Не переставая улыбаться, сунул платок в карман, наклонился, взял ящик с помидорами и, хотя жилы у него на шее вздулись от натуги, по-прежнему продолжал улыбаться.
Страх, охвативший было Багира, сменился острым, колючим беспокойством. Намаз посмеивается не зря. Вон глазищи так и сверкают! А поди узнай, что у него, у прохиндея, на уме!..
Багир подошел к сторожке. Кинул взгляд на берег. Там все торчит счастливец: ни морды Намазовой не видит, ни ухмылочки его подлой. А что ему, Пити-Намаз на его дом не зарится. Во-первых, Нурджаббаров дом далеко, на краю села, да и дом-то не дом — развалюха из сырого кирпича. Ограды нет, двор сорняком забило, колючки, пырей, лопух… Да и внутри позариться не на что. Такой дом: приплати Намазу — не возьмет. Он себе Багиров дом облюбовал: красного кирпича, с печкой, и двор прибранный, и сад ухоженный. А главное — соседи они, ограда, по грудь высотой, только и разделяет участки.
Ветка шелковицы, что на краю двора, свешивается над оградой, и ягоды, и спелые и зеленые, сыплются прямо во двор к Намазу. А тот как начнет шашлык жарить, в каком бы углу ни поставил мангал, белесый дым, клубами стелясь над землей, плывет прямо к дому Багира; просачиваясь в окна и двери, он наполняет дом и все в нем пропитывает шашлычным духом. Когда Багир, наведываясь домой, отпирал дверь, сразу ударял в нос шашлык! Он выходил на веранду и подолгу стоял там, сердито поглядывая на большой, крытый шифером дом с застекленной верандой. Потом переводил взгляд на ограду, и снова, в который раз, охватывал его страх при мысли, что однажды Намаз-Пити просто-напросто навалится на нее грудью и порушит. Ему же брата женить, дом нужен, сад. Ведь если брат стоящий, зачем его от себя отпускать? А у Намаза брат и работает в шашлычной, доходы общие, они друг дружке опора и защита. Да, боялся Багир, что в один прекрасный день повалит Намаз ограду между домами, а потому больше всего опасался зловещей его ухмылочки.
Багир сел на большой круглый пень, поглядел на дуб и выругался про себя. Пропади они пропадом, Намаз с его братом, Дедушка-дуб сохнет — вот беда так беда! Деревья гибнут — понятное дело, то одно, то другое начинает желтеть; сколько он их спилил, сохлых, но чтоб Дедушка-дуб!.. Даже и помыслить страшно! А Нурджаббар торчит себе на берегу, ему и горя мало! А ведь сам нарек дерево Дедушкой. В первый день, как явился в лес, увидел богатырское дерево — и бух перед ним на колени! Багир тогда подумал, не в себе мужик: стоит перед дубом на коленях, о кору щекой трется и бормочет не поймешь что: «Стар ты, Дедушка-дуб! Велик ты и щедр, прародитель здешнего леса! Живи же на радость нам! Тысячу лет живи! Пусть тысячу лет простирается над нами сень твоя!..»
А может, ничего, обойдется?.. Может, это так, не погибнет великан? Что ему, такому, засохшая ветка? Пускай половина засохнет, Дедушка-дуб выдюжит. Вон у него какая сила! Ствол какой, корни! Не должен он пропасть, нет! Да если он сгинет, весь лес с горя зачахнет!
Багир сам усмехнулся своим мыслям. Который год живет он в лесу, а что-то не видел, чтоб деревья помирали с горя. Как убивают их — видел, много раз видел он смерть деревьев. Сколько их раньше было, господи! Без конца, без края… И стояли вплотную один к другому — солнечный луч не проникал. И дубов полно было, и шелковиц, и лип, и карагачей…
Лес этот Багир знал с младых лет, на охоту ходил. По закраинам, на полянках можно было поднять турача, фазана. Он тогда работал на хлопкоприемном пункте. Работал, работал и вдруг чувствует — тоска заела. В лес хочется, в тишину, в прохладу — так хочется, сил нет! Укладывает вилами кипу на кипу, а мысли далеко, перед глазами лес зеленый-презеленый… Птицы поют, листва шелестит под ветром… А потом, еще сон этот…
Снилось Багиру, что сидит он на берегу Куры, прислонился спиной к старому дубу, ружье между ног поставил. Сидит, а Кура журчит тихо-тихо, словно колыбельную напевает.
Птицы и те затихли, слушают. Багира видят, а не улетают, не боятся его. Подходит к нему фазан: хохолок на голове, хвост зеленый-зеленый, по земле стелется… Клюнул ствол ружейный, потерся о Багировы ноги, а потом положил головку ему на колени да и уснул. Умилился Багир: «Спи, милый!» — погладил шелковистые перышки и вдруг видит: совсем это не фазан, это дочка его Назлы, которую он давным-давно похоронил. Поднял ее головку, нет, не живая Назлы, не дышит… Не заплакал Багир, потому что не осталось у него слез, столько пролил он их тогда по дочке. Стал под дубом могилку копать. Похоронил дочку, глядит — а рядом вторая могила — жены его покойной Галям. Сидит он между родными могилами, а Кура журчит-поет нежно-нежно, словно утешает его…
Стал Багир работать в лесу… Весь день ходил он по лесу и к вечеру так выматывался, что еле домой добирался. Потом перестал каждый день домой ездить. Что хорошего в доме, если пустой он? Дочку взяла тогда сестра; раз в неделю приезжал он проведать ребенка. Неподалеку от дуба, от того самого великана, что приснился ему в ту ночь, и построил Багир сторожку.
Да, когда-то лес этот был другим. Иной раз уйдет в чащу пришлый какой-нибудь человек, два дня ищешь — найти не можешь. Великанов, как Дедушка-дуб, тогда было немало: пять плечистых парней в ряд поставь — не увидишь. А птицы было!.. Куда все подевалось — и птицы эти, и деревья?..
В один прекрасный день обнаружил Багир, что от леса осталась лишь неширокая полоса вдоль реки и что поредевшие деревья шумят уже не так, как прежде. Да и Кура вроде присмирела, не лижут волны крутой берег. Молчит река, будто обиделась на что, тихо течет, словно украдкой.
Позже невдалеке от райцентра заложили другой, новый лес, понатыкали саженцев. Багир в новый лес не пошел, уперся — и ни в какую: «Дайте здесь умереть».
Закинув голову, Багир так долго смотрел на пожелтевшую ветку, что в глазах зарябило, и показалось, будто весь старый дуб, от верхушки до корня, покрыт желтыми-прежелтыми листьями.
— Тьфу, дьявол! — зажмурившись, пробормотал Багир.
— Чего ругаешься? — услышал он хрипловатый голос.
Багир вздрогнул и открыл глаза, но увидел не Нурджаббара, а его длинную узкую тень. Тень, двигаясь, тянулась по привядшей траве, потом уперлась в ствол молодого деревца и замерла.
Нурджаббар опустился на землю против Багира, обхватил руками острые, будто палки, колени, поерзал, усаживаясь, как для долгого разговора, и уставился на Багира глубоко запавшими глазами.
— Чего ты дьявола поминал?
Желтая пелена, затуманившая Багиру глаза, еще не совсем сползла; казалось, что все кругом желтое-желтое и что сам он представляется Нурджаббару желтей желтого. Багир часто-часто заморгал, сгоняя с глаз пелену.
— Да вот… — он покачал головой. — Дедушка-дуб сохнет.
Багир думал, после такого известия Нурджаббар всполошится, бросится к дубу, но тот и бровью не повел, глазом не косанул на Дедушку-дуба. Ничего не понимая, Багир посмотрел на темное лицо с торчащими скулами и запавшими щеками, на шею, обугленной головешкой торчащую из воротника рубахи. «Чудной человек!.. Воробья с перебитым крылом увидит — рыдать готов, а Дедушка-дуб гибнет — ему хоть бы что! Ведь сам же перед ним на колени бухался!»
— Дедушка-дуб сохнет, — громко повторил Багир.
Нурджаббар плотнее обхватил руками колени и стал молча раскачиваться из стороны в сторону. Он будто нарочно томил Багира молчанием.
— Ты что, глухой? — обиженно спросил Багир.
Не переставая раскачиваться, Нурджаббар вскинул голову, глянул в небо, двигая острым подбородком, утыканным редкими седыми волосками, пробормотал что-то, потом засмеялся и в упор поглядел на Багира:
— Ты и есть дьявол!
— Это почему же? — Багир удивленно вскинул густые мохнатые брови.
Нурджаббар откинулся назад, локтями опершись о землю, и вытянул ноги; костлявое плечо торчало из-под рубашки, как кулак. Жила, бегущая от уха к шее, вздулась узлами, так вздулась, что казалось, посиди он в таком положении пять минут, жила не выдержит, лопнет. Надо же, ни крошечки плоти нет в бедняге. В чем только душа держится?
Багиру ни за что бы не догадаться, что в этот самый момент Нурджаббар с неменьшим вниманием разглядывает его самого. Чего у Багира такие короткие руки? Ворочает с утра до вечера, столько рукам работы дает — до колен бы отрасти должны. И огород на нем, и скотина, и овцы, и ульи. Это кроме основной работы. А может, работа и сделала его таким: стиснула, уплотнила, прижала к земле, ноги скривились под непосильной ношей? Зато здоровье у Багира на зависть. Никаких немощей не ведает. В желудок хоть гальку забрось — переварит.
— Так почему же я дьявол?
— А потому! — Нурджаббар вдруг вскочил, да так быстро, что где-то в глубине его тела щелкнула, сдвинувшись с места, кость. — Не разведи ты тут огород, этот прохиндей не повадился бы в лес! А где его нога ступит, все живое в прах обращается! — Нурджаббар кивнул на «Москвич», стоявший возле огорода. — Ты паши, паши для него! Паши, а он жрать будет!..
Багир даже растерялся. Да что это с Нурджаббаром? Будто не знает, что не своей волей завел он этот огород. На кой ему столько овощей? Забыл, видно, что над Багиром начальство есть, что его это огород, начальника? Кто он такой, Багир, чтоб приказа не слушать? Идрисов сказал — все, потому как он тут за все в ответе, и за хорошее, и за плохое. Захочет — огород разведет, захочет — деревья вырубит. А захочет — в одну минуту вышвырнет отсюда их с Нурджаббаром. Будто не знает. Все знает. Знает, что из восемнадцати овец четыре — Багировы, а четырнадцать — Идрисова. Из трех коров одна Багирова, две — Идрисова. Из двенадцати ульев Багировых только пара. Да и огород его, Идрисова, чего уж там!.. Нурджаббар сам слышал, как Идрисов сказал, заводи, мол, огород, разрешение оформлю. Не на базар же ездить за килограммом помидоров. Разводи огород, сажай что надо, и сами сыты будете, и меня накормите. Идрисов и семена дал, и рассаду привез. Он человек неплохой, Идрисов, очень даже неплохой. Как такому откажешь? А что Пити-Намаз на огород повадится, откуда ж было знать? Каждое утро является, подлец, отберет что получше и к себе, в шашлычную. Конечно, он Идрисову платит. Что ж, на здоровье. Свое продает, не наше. И как иначе-то? Не зря говорится, кто мед держит, тот и пальцы облизывает.