А чуть рассвело, с улицы послышался громкий, пронзительный голос:
— Мацони!.. Эй, мацони!.. Есть яйца! Яйца…
— С ума можно сойти… — пробормотал Багир, садясь в постели, взглянул на пол и увидел, что зять тоже проснулся.
Когда Музаффар ушел на работу, Багир подозвал Назлы:
— Вот что, дочка, возвращайся-ка ты домой.
— А Музаффар как же? — Назлы застенчиво улыбнулась.
— Так я ж не говорю — одна. Слава богу, дом у нас — хоть на коне скачи. Всем места хватит. Чего в конуре тесниться?
— Нет, папа… Какая в районе жизнь?
— А здесь жизнь? По-твоему, это жизнь?!
— Ну… Временные трудности. Не всегда же так будет.
— Ладно, дочка. Я вечером уезжаю. А ты сядь и хорошенько обдумай мои слова. Послушаешь меня — не пожалеешь.
Не послушала его дочка, не приехала. А то, может, и седина не пробилась бы, и с мужем не разошлась бы. Хорошо, Галям не довелось дожить, с горя иссохла бы, глядя на дочь. Интересно, помнит Назлы свою мать? На могилу-то сходила, как приехала?..
Первым, кого увидел Багир на веранде, был Музаффар. Багир так и замер в дверях, не зная, входить, не входить.
Музаффар поднялся навстречу тестю.
— Здравствуй, отец! — сказал он, протягивая Багиру руку.
— Здравствуй… — ничего не понимая, нерешительно произнес Багир. Глазами отыскал дочь, увидел, что улыбается, и тогда уже смело протянул зятю руку. — Добро пожаловать!
Он сложил в углу привезенные с собой продукты и уселся за стол напротив зятя. Хотел было спросить, как дела, да замялся: неизвестно еще, с чем Музаффар приехал.
А зять, как всегда, молчал. Он сильно изменился за это время. Его словно опалило огнем: кожа на лице, огрубев, потемнела, выгоревшие волосы, раньше такие черные и блестящие, тоже казались обожженными. Но привычки своей Музаффар не оставил, тотчас же начал накручивать прядь на палец. Багир почему-то разозлился, так разозлился, что чуть не заорал: «Перестань, слышишь!»
Потемневшее лицо зятя было спокойно, в больших глазах тоже не видно было тревоги, на губах блуждала непонятная Багиру улыбка. Не похоже, чтоб разошлись. Если и впрямь развод, чего тогда притащился? Раз и навсегда должен оставить женщину в покое. Раз ты не мужик, раз не смог жене с ребенком сносную жизнь устроить! «Ну, если он про нее что скажет, я ему покажу!.. Все ему выложу! Я дочь не в поле нашел!»
Но напрасно Багир дожидался, чтоб Музаффар заговорил. Зять сидел, опустив голову, и накручивал на палец волосы, слегка уже поредевшие у лба. Тут Багир почему-то вспомнил комнату, которую они с Назлы снимали в Баку, тесную, полутемную, сырую, и ему стало жаль зятя.
— Что нового в Баку? — спросил он. Просто так сказал, для разговора.
Кажется, Музаффар решил, что Багир спрашивает кого-то другого. Словно не веря своим ушам, он недоуменно взглянул на Багира и увидел, что тот ждет ответа.
— Все в порядке, — поспешно ответил Музаффар. — Нормально.
Назлы будто только и ждала, когда мужчины заговорят, стала накрывать на стол.
— Папа! Чай будешь?
— Не буду, — ответил Багир и тотчас же пожалел — внутри все горело от жажды.
Слава богу, Назлы продолжала настаивать:
— Пей, ты же с дороги. Я только что самовар вскипятила. — Она открыла кран, наливая ему в граненый стакан. — Пей на здоровье. Не стоило в такую жару себя мучить.
— Думал, у вас еда кончилась.
— Есть еда. — Назлы поставила перед ним стакан. — Музаффар утром на рынок ходил. — И, перехватив удивленный взгляд отца, добавила: — Он вчера вечером приехал.
Багир ничего не понимал: дочка так ласково произносила имя мужа, словно и речи не было о разводе. В какой-то момент ему даже показалось, что все это странная шутка, что зять и Назлы разыгрывают его.
— Пойди умойся, — Назлы тронула Багира за руку. — Потный, в пыли весь.
Спускаясь во двор, Багир кинул взгляд в соседний двор. Внучка играла с младшей дочерью Намаза. Глядя на девочку, Багир подумал: пусть, если Музаффар сам не заговорит о разводе, он ему ни слова не скажет. Их дело, сами ссорились, сами и помирятся. В семье не без этого.
Назлы до блеска начистила рукомойник. Положила душистое мыло, а на столбе веранды повесила чистое махровое полотенце.
Теплая вода успокаивающе подействовала на Багира, привела в хорошее настроение. Благодушествуя, он вспомнил, что давно не мылся, не менял белье, и дал себе слово на этой неделе обязательно помыться: река-то рядом… Снял старенькую кепку и провел мокрой рукой по лысине, чувствуя, как по всему телу разливается свежесть. С головы до ног омытый этой свежестью, Багир подумал даже: может, зять приехал совсем? Не вынес разлуки, истосковался, плюнул на город, и на городскую свою работу, и на городское житье. Уж хоть бы так: Тунзале не будет расти без отца, не сладкая это участь — безотцовщина.
— Чай стынет, — подходя, сказала Назлы. Взяла у отца полотенце, вытерла ему шею и голову.
От такой заботы Багир окончательно растаял.
— Он как?.. — спросил Багир, покусывая задрожавшие вдруг губы. — Ты его вызвала или…
— Сам, — не глядя на отца, бросила Назлы.
— К добру это?
Назлы пожала плечами, повесила полотенце на гвоздь и сделала вид, будто приезд мужа нисколько ее не интересует. Но Багир видел — напускное это, ненастоящее.
— Чего ж тогда он приехал?
— Говорит, не могу, помру без вас… Он, правда, не может без Тунзале. И она без него просто невозможная. Капризничает, не слушается. Любит отца безумно.
Багир взглянул на веранду и увидел, что Музаффар сидит, как сидел, в задумчивости накручивая на палец волосы.
— Конечно, и его жалко… А он что, насовсем?
— Он? Не-е-ет! Умрет, а из города не уедет!
— Чем же тогда это кончится?
— Не знаю. Пока не будет квартиры, я отсюда не тронусь. А он… сам видишь, разве такой добьется квартиры? Конечно, рано или поздно дадут, но когда это будет…
— Так чем же все это кончится? — повторил Багир свой вопрос.
— Ей-богу, не знаю. В Баку я не вернусь. А если вернусь, только вместе с тобой. — Назлы улыбнулась.
— И куда ж ты меня сунешь? — Багир усмехнулся. — У вас там и курятника нет.
— Ну-у… Квартирный вопрос можно решить… Можно построить кооператив.
— Это что ж такое?
— А это когда покупают квартиру за наличные деньги… — И Назлы, прижав руку к его груди, вздохнула. — Отец, родной!.. Раз уж так случилось, раз зашел разговор, выложу тебе все, что на душе. Если я не права, скажи, отругай. Только чтоб не думал плохого. — Она говорила вроде бы и виновато, но в тоне ее была настойчивость человека, решившего добиться своего.
— Говори, послушаю.
— Давай продадим этот дом.
Ничего не понимая, Багир молча смотрел на нее. Теперь и вторая рука дочери легла ему на грудь.
— Продадим дом, а на эти деньги купим квартиру. Трехкомнатную. Ты переедешь к нам… До каких лет можно работать? Тебе пора отдыхать. Будешь жить в городе, никаких забот. А то я там, ты здесь… Ни днем ни ночью покоя не знаю… Как там отец? Кто его накормит в лесу, кто приберет, постирает?.. Да хоть бы ты и тут, в доме, жил, что одному делать?
Багир все хотел прервать дочь, остановить ее, но у него отнялся язык. Хорошо, сама замолчала. Умолкла, поглядела ему в глаза. Спросила осторожно:
— Что скажешь?
— Говоришь, дом продать? — Багир уже взял себя в руки.
— Продать. И покупателя искать не надо. Намаз хоть сейчас готов. Даст, сколько запросишь.
Багир оторвал от себя ее руки.
— Значит, продать Пити-Намазу родной дом?
— А что тут такого? И тебе будет хорошо, и у нас все наладится.
В ушах у Багира гудело, боль сдавила виски, потом разлилась по всей голове, по шее, и он как бы оцепенел от боли.
— А где же мне помирать, дочка?
— Избави бог! — проникновенно сказала Назлы. — Пусть твои враги помирают. Я же сказала, ты один не останешься, поедешь с нами. Папа, милый!..
— А пока квартиру добудете, где мне обретаться?
— Ну где… Ты же живешь в лесу… А квартира будет самое большее через год.
У Багира перехватило дух.
— Это что ж, Музаффар придумал или… — он задыхался.
— Что ты! Что ты! Музаффар понятия не имеет! Дочкой клянусь!
Багир никак не мог отдышаться, все внутри стронулось с места, перемешалось, перевернулось… Он сам не понимал, что там бушует — отчаяние, гнев, обида?.. Он не знал, как назвать чувство, охватившее его сейчас, не подозревал, что такое бывает: «И это моя собственная дочь?!»
— А если я не согласен? — спросил Багир.
— Ну… Твоя воля… — Назлы вздохнула. — Семья распадается… Внучка твоя останется без отца.
— Вот как… Ну… Если ты… — Чуть не вскрикнув от боли, неожиданно ударившей под лопатку, Багир с трудом выдавливал слова. Еще одно слово. — Считай… нету… у тебя отца…
Он не стал подниматься на веранду. Подошел к шелковице и стал отвязывать жеребца.
Давно уже рассвело. Пити-Намаз уже успел побывать здесь со своими молодчиками. Багир и Нурджаббар, понурившись, стояли возле Дедушки-дуба; в кроне его снова желтела ветвь, уже другая.
Потом Нурджаббар сходил в сторожку за голубой тетрадкой, сел на пенек и, что-то бормоча себе под нос, начал писать.
Багир стоял возле сторожки и смотрел на Нурджаббара. Забава глядеть на него, когда пишет он свои сказки. То строчит быстро-быстро, то замрет с карандашом в руке, то, обратив лицо к небу, грозит кому-то пальцем, то раскачивается всем телом, то сунет в колени голову, то по лбу себя кулаком. Чего только не вытворяет человек!..
Багир подошел к Дедушке-дубу, прошелся рукой по его корявой, потрескавшейся коре. Жив старик. Бродят еще в нем соки, есть влага в теле его. Прав Нурджаббар: такой тыщу лет еще проживет, старейшина, аксакал леса.
Со всех сторон окружали богатыря его отпрыски, но какими жалкими, беспомощными казались они рядом с с ним!.. Словно боясь трудностей, прося об опеке, жались они к мощному стволу старика. Когда еще вырастут они и зеленые их ладони сверху смогут погладить лес? Не видать этого Багиру. Да что Багир — внучка и то не увидит. Ни внучки, ни ее внуков-правнуков не будет уже на свете, когда кто-нибудь из этих малышей станет таким, как Дедушка. Пусть… Но далекие их потомки будут жить, будут стоять здесь, на берегу Куры, лицом похожие на Багира, и с гордостью будут смотреть на своего Дедушку-дуба, — ему они не дадут пропасть.