На миг в тени дуба, с западной его стороны, Багир увидел две могилки. И опять подступила к сердцу тупая боль. Уже два дня не был он дома, уехал, обидевшись на дочь. Разговор с ней казался сейчас дурным сном, и не хотелось ни вспоминать, ни истолковывать его. Но сердце мучилось этой ссорой. «Как они там, вернулись в Баку или нет? Поняла ли Назлы, как обидела отца, раскаивается ли она?.. Ведь заживо похоронить надумала. Да не очень-то она виноватая, Пити-Намаз подбил. Начал ее соблазнять — обхаживать с хитренькой своей улыбочкой, вот девка и загорелась. Она такая, с детских лет доверчивая, в житейских делах не разбирается… Нет, Пити-Намаз! Не видать тебе моего дома как ушей своих. Вот вынесут со двора Багирово тело, тогда пусть, тогда точи зубы на этот дом…»
Боль внутри помаленьку улеглась, отступила, на душе полегчало.
— Эй, хватит тебе дерево подпирать! Иди-ка сюда!
Багир подошел.
Нурджаббар внимательно вглядывался в его лицо.
— Ну ясно, карие! Карие у тебя глаза! А я думал, черные.
— Хорош! — Багир усмехнулся. — Три года тут, и днюем, и ночуем вместе, а ты ни разу в глаза мне не глянул!
Нурджаббар смущенно почесал карандашом голову.
— Ничего, Багир, цвет — это не главное. Главное — я тут в сказку тебя вставил. Ну… написал про тебя. — Он подбородком указал на тетрадку. — Увековечу. Долго жить будешь, сто лет, пятьсот, а может, тысячу… Идрисов помрет, и Пити-Намаз сдохнет, и дети их, и внуки, и правнуки, а ты будешь жить!..
Такие речи всегда сбивали Багира с толку. Поди разбери: подсмеивается он над тобой или всерьез…
— Это как же так — тыщу лет?
— А так. Не плоть, не тело — имя твое будет жить. И узнают люди, что в стародавние времена в лесу, на берегу Куры, жил-был раб божий Багир. Как попал он сюда и увидел, что подлецы почти что свели весь лес, прикидывал он так и этак и понял, что не в силах помочь умирающему лесу. А чем предаваться скорби и горестям, решил он лучше завести скотинку, и огородик, и пчелок и тем заслужить от людей уважение. И вставал тот Багир чуть свет, и ложился позже совы, и работал с темна до темна. Растил он и выхаживал, а плоды срывали другие, обжирались плодами его труда, а ему объедки бросали. И видит аллах такое дело, и прогневался он на Багира. Схватил его за уши: «Эй, ты! Для чего даровал я тебе руки-ноги, глаза и голову? Зачем вложил в нее мозги человеческие. Нет больше моего терпения, обращаю тебя в корову! И дам ей огромное вымя, чтоб надаивали по два ведра в день, чтоб тянули, потягивали, пока не раскровенятся соски…»
— Ишь ты! — Багир обиженно усмехнулся. — Еще и не написал, а уже все знаешь. А чем кончится?
— Пока не знаю. — Нурджаббар улыбнулся. — Но будет конец. Допишу.
— Не пиши, — попросил Багир. — Зачем это людям через тыщу лет?
— А затем. — Нурджаббар сунул тетрадь под мышку. — Затем, чтоб хоть они не гнули спину на других.
Больше Багир ничего не сказал. Чего зря слова тратить? Пустой человек, никчемушный. Жалко его. Если б не сказки эти дурацкие, не бросил бы он свой дом, не стал бы бездомным бродягой. Был бы мужчина как мужчина, и на свадьбах, и на поминках отводили бы Нурджаббару достойное мужчины место…
Рев подъезжающего грузовика нарушил ход его мыслей. Машина подъехала неторопливо и стала напротив сторожки. В кабинке рядом с водителем сидел Идрисов, в кузове — несколько рабочих.
— Ну как, Багир-кардаш, все в порядке? — спросил Идрисов, вылезая из кабинки.
— Все в порядке, директор. Нормально.
— Теленок как? — Идрисов подошел ближе.
— Пасется. Резвая телочка.
Похоже, Идрисов повеселел от известия, что теленок уже пасется. Засмеялся и, повернувшись к стоявшим в кузове, махнул рукой.
— Давайте!
Рабочие сняли с машины большую электропилу и направились к Дедушке-дубу.
— Ничего не поделаешь, — с сочувствием взглянув на Багира, сказал Идрисов. — Пробил его час. Болен неизлечимо. Не уберем — молодняк пострадает. Молодняк очень чувствителен к болезням.
Затарахтела пила, стальные зубы ее впились в ствол Дедушки-дуба. Бригадир отвернулся.
А Нурджаббар стоял словно завороженный и смотрел, как растет белоснежная гора опилок. Лишь когда дуб захрипел, как жертвенный баран под ножом, он повернулся и опрометью бросился к сторожке.
Багир украдкой глянул туда, где виделись ему по временам родные могилы. Их не было — на том месте возвышалась куча трухи — измолоченной плоти дуба.
— Багир-кардаш, попить не найдется?
Багир не понял, о чем он, и долго смотрел в голубоватые веселые глаза Идрисова. Потом по движению губ понял, что требуется директору.
Волоча ноги, он направился к сторожке.
Перед сторожкой на корточках сидел Нурджаббар, рядом с ним стоял сундучок. Нурджаббар одну за другой доставал оттуда тетради и совал их в огонь очага. Тетрадки скрючивались, чернели, превращались в горсточку пепла. Горели сказки, дымом взмывая в небо. Но странное дело — Нурджаббар не стонал, не плакал, он был как человек, годами искавший что-то и наконец нашедший. Двумя пальцами держа горящую тетрадку, он смотрел, как огонь, извиваясь, облизывает ее, и усмехался.
— О, этот тленный мир, не доставшийся даже Соломону!..
Спустя несколько минут Багир стоял на поляне возле своего жеребца и гладил его жесткую гриву. Радуясь ласке, конь помахивал хвостом и вострил уши, слушая Багира:
— Да, милый… Поедем сейчас к Пити-Намазу. Продадим ему дом… Пускай Назлы строит себе дом в городе. А мы с тобой и в лесу проживем…
Перевод Т. Калякиной.
ГДЕ НОЧУЕТ СОЛНЦЕ
По дороге домой Ахмед, как обычно, завернул к деревянному мосту с заржавевшими перилами. Неподалеку от моста стояло изваяние каменного барана, которое, по слухам, привезли в райцентр из села Кяхризли и собирались забрать в городской музей, да так и оставили здесь, возле дороги. Баран был вытесан из белого, щербатого от древности камня. Ноги, похожие на столбики, вросли в землю, голова походила на львиную, только изогнутые небольшие рожки напоминали бараньи.
Ахмед сел на барана, свесил ноги и почувствовал тепло разогретого солнцем за день камня. Парень сидел, слушал журчание реки, любовался краем неба, охваченным огнем заката, бросал взгляд на другой берег реки, где в зелени деревьев виднелась двухэтажная библиотека.
Линия горизонта перерезала солнце пополам, и Ахмеду вдруг до слез стало жаль полудиск светила. Подумалось вдруг, как же это — освещает и греет весь мир, а зайдет сейчас за горизонт и заночует где-то одно-одинешенько. И как же ему там будет тоскливо, бесприютно!
Ахмеду еще подумалось: стоит ему вот так сесть на каменного барана, как в голову лезут разные мысли… Он представляет, как за плечами вырастают крылья, возносят его в небо и он кружит над необъятным миром… Но как бы высоко и далеко он ни «летал», наступает момент, когда он «опускается» на землю… И все потому, что красавица Наргиз в эти минуты, возвращаясь с работы домой, всегда проходит мимо каменного барана…
…Вдруг на другом берегу реки хлопнула дверь библиотеки. Ахмед встрепенулся. Он посмотрел на противоположный берег: Наргиз запирала дверь библиотеки. Вскоре она с желтой сумкой через плечо шла по мосту. На ней было зеленое платье с короткими рукавами. Издали Ахмеду показалось, что платье коротковато. Но когда девушка подошла поближе, он не осмелился оглядеть ее внимательней.
Наргиз была, видно, озабочена, шла медленно, думая о чем-то. Поравнявшись с Ахмедом, она улыбнулась, поздоровалась, но не остановилась. Ахмеду достаточно было и этого мгновения, которого он ждал весь день. И теперь, когда Наргиз, улыбнувшись, прошла мимо, кончился сегодняшний день, и начиналось ожидание завтрашнего…
Ахмед, как обычно, не смотрел вслед Наргиз. Каждый раз ему казалось, что девушка поймает его взгляд и обидится, а значит, и улыбаться ему больше не станет. И тогда Ахмеду незачем будет приходить сюда, садиться на каменного барана с львиной головой и ждать. И конечно, не будет улыбки Наргиз. Этого Ахмед не вынесет. И все же юноша не удержался, посмотрел вслед девушке, но уже тогда, когда зеленое платье Наргиз исчезло за поворотом. И Ахмеду почему-то захотелось опять увидеть Наргиз, но уже в желтом платье, в тон сумке.
Солнце уже зашло, а зной все еще не спадал, дышать было нечем. Хотя на улицах резко поубавилось машин, в воздухе висело пыльное марево. Репродуктор перед кинотеатром гремел на полную мощность — это перед сеансом крутили музыку из индийских кинофильмов. Подростки, юноши толкутся перед входом, слушают музыку, лузгают семечки, выпрашивают друг у друга «бычки». «Пойти туда, что ли?» — подумал Ахмед, но теплая спина каменного барана удерживала его.
На мосту с транзистором в руке показался сверстник Ахмеда — Муршуд, рыжеволосый, черный от загара паренек в лихо распахнутой рубашке. Ахмед решил, что в кино он не пойдет, а лучше отправится с Муршудом домой. Муршуд подошел и легонько толкнул его локтем, заставив подвинуться.
Ахмед придвинулся почти вплотную к рогам барана, Муршуд сел рядом и протянул приятелю транзистор — подержи, мол, и тут же, вытащив из кармана пригоршню мятых рублевок, стал расправлять их, аккуратно складывая одну к другой. Покончив с деньгами, Муршуд спрятал их в карман.
— Сегодня двадцать машин помыл, — похвастался он. — С тех пор как в районе появились «Жигули», работенки хватает!
Ахмед знал, что Муршуд с умыслом демонстрировал ему свои рублевки: вот, мол, как нужно жить! Знал и то, что двадцать машин Муршуд сегодня не мыл, потому что моечная, расположенная на окраине райцентра, на берегу реки, была старая лачуга и уж конечно не могла обслужить столько машин. Не зря эту лачугу в насмешку называли «дворцом Геюша». А Геюш был человек хваткий и умел добывать деньги там, где, казалось, и не предвиделось их. Когда в районе появились «Жигули», он первый смекнул, что владельцы таких легких и изящных машин непременно захотят содержать их в лоске и блеске. И вот пока работники района, ответственные за это, думали, где и как установить место для мойки машин, долговязый Геюш быстренько сколотил лачугу на берегу, поставил насос, предмет тоже дефицитный, и стал мыть машины. А вскоре, взяв в подручные Муршуда, сам удалился добывать новые прибыли. А Муршуд изнывал от безделья, так как вначале работы было совсем мало, и он постоянно сетовал на владельцев машин, проезжавших мимо. Возмущался он так громко, что слышно было издалека. Еще вчера Ахмед слышал его жалобы: «Скупердяи, едут в балку и сами моют машины! С копейкой, как с душой, расстаются! И нет им дела до того, что Муршуду надо как-то на хлеб заработать. Какое им всем дело до того, что Муршуд только из армии вернулся! Нет чтобы работенку ему п