одкинуть, а они — мимо… Ну да ладно, еще два месяца, а в сентябре брат устроит меня на курсы шоферов…»
Муршуд обожал своего старшего брата Бахыша, который служил в милиции и на днях получил звание сержанта. Это был широкоплечий смуглый мужчина, но почему-то неженатый. И если где речь заходила о свадьбах, мать Бахыша говорила, вздыхая: «Такой у нас большой район, а девушки под стать моему Бахышу не можем найти».
Муршуд взял у Ахмеда транзистор и со скучающим видом посмотрел на парня, потом поискал, на всех волнах транзистора хорошую музыку, но, ничего подходящего не поймав, выключил и соскочил со спины каменного барана.
— Сегодня в программе для полуночников будет концерт по заявкам, — сказал Муршуд безразличным тоном. Отойдя немного, обернулся: — Эй! Да ты вроде вместе с бараном из одного камня вытесан, прилип и сидишь тут. Делать тебе, что ли, нечего?
Ахмед хотел было сказать, что через два месяца ему в армию идти, а поэтому нет смысла искать работу, но Муршуд опередил его:
— Шел бы ко мне работать. И деньги тебе, и почет! — и он вразвалочку зашагал в сторону кинотеатра.
Ахмед, глядя ему вслед, подумал, что ведь и Наргиз может наскучить видеть его верхом на каменном баране, и она спросит, как сейчас Муршуд: «Делать тебе, что ли, нечего?»
Ахмед вернулся домой, когда совсем уже стемнело и перед кинотеатром умолк репродуктор. Небо было усеяно звездами. Юноша вошел во двор и остановился перед крыльцом. В доме горел свет. Парень зло посмотрел на распахнутые настежь окна: «Опять явилась». Повернул было обратно, но передумал. Он знал, что мать не уйдет, пока не дождется его.
Мать обычно приходила утром, убирала, мыла грязную посуду и, оставив на столе еду для Ахмеда, уходила… Сейчас паренек догадался, что неурочный приход матери — это неспроста, видно, предстоит какой-то разговор. Ахмед медленно поднялся по ступеням на веранду, постоял и только потом тихо приоткрыл дверь и вошел в комнату.
Мать стояла к нему спиной и поправляла постель. Похоже было, что она слышит его шаги, но старается не реагировать на них. Через мгновение женщина разогнулась, повернулась к нему и улыбнулась. По выражению ее глаз Ахмед понял, что мать только что плакала, ресницы еще были влажные. Она улыбалась через силу, и морщинки возле рта обозначились резче обычного.
Ахмеду стало не по себе от ее взгляда. Он повернулся и собрался уйти, но голос матери остановил его:
— Почему ты не поел довгу? Со вчерашнего дня стоит… — Ее голос дрожал, и Ахмед понял, что пришла она вовсе не для того, чтобы говорить о еде. В глазах сына вспыхнул злой огонь, дыхание участилось, и он едва сдержался, чтобы не крикнуть: «Уйди отсюда! Мне не нужен твой хлеб! И больше сюда не приходи!»
При этом Ахмед понимал, что, не приди сюда мать день-другой, он потонет в грязи и будет голодным. Внезапно он почувствовал двойственность своего отношения к матери: «Ешь хлеб матери, носишь рубаху, постиранную и выглаженную ею, принимаешь деньги и подарки от нее, а вот видеть ее не хочешь!» Теперь он был зол и на себя, свою зависимость от матери.
После гибели отца мать, молодая еще женщина, вышла замуж за другого, и Ахмед до сих пор не мог ей простить этого.
— Ты, по-моему, слишком много бываешь на улице, — наконец тихо заметила мать.
Ахмед уже не раз слышал это и знал, что она закончит сейчас, как всегда: «Не водись с дурными людьми». Но на этот раз мать сказала другое:
— Не упрямься, Ахмед, а переходи и живи с нами… И мне не будет так тревожно, куда пошел, когда пришел…
Парень сообразил, что мать хочет так подойти к осуществлению своей цели. Не доходя до двери, он сел на стул, мать опустилась рядом на табурет.
— Меня сюда Мансур прислал, — осторожно продолжила она. Глаза ее повлажнели, она поспешно отвела их и уставилась в окно, хотя там была кромешная темнота. — Мансур говорит, бросили ребенка одного…
— Я не ребенок… — огрызнулся Ахмед.
— Ребенок не ребенок, а присмотр за тобой требуется, — голос матери зазвучал уже увереннее. — Зачем нам врозь жить? Зачем жизнь отравлять?
— Я из своего дома никуда не уйду. А ты лучше ступай к своему Мансуру…
Мать, всхлипнув, стала перебирать бахрому скатерти.
— Мансур добрый человек. Он о тебе думает… — Голос матери был приглушенный, а тут и совсем прервался, ее напугало внезапно побледневшее лицо сына с горькой улыбкой на тонких губах.
У Ахмеда в горле встал комок.
Так вот оно как! До сих пор Ахмед был уверен, что в душе у матери еще живет память об отце, отличном шофере Алише, и никто и никогда не займет его места. А она, выходит, давно забыла… Ишь ты: «Мансур — добрый человек!»
Ахмед сжал виски ладонями, сердце билось учащенно. «Отец, отец, почему к нам судьба так несправедлива? Почему ты погиб? Как ты был неосторожен!»
Юноше хотелось все это сказать вслух, заплакать в голос. Он посмотрел на увеличенную фотографию, висевшую у изголовья кровати. Это была старая фотография, еще тех времен, когда Ахмеда и на свете не было, а был черноусый, широкоплечий и быстроглазый Алиш и склонившаяся на плечо ему счастливая, улыбающаяся Гамар…
Ахмеду захотелось снять фотографию со стены, отрезать улыбающуюся мать, разорвать на мелкие клочки и выкинуть в окно. Но духу не хватило, не мог он обречь отца на одиночество, хотя и на фотографии. Не глядя в лицо матери, юноша спросил сдавленным голосом:
— Что ты хочешь от меня?
— Зачем ты так? Я ведь мать тебе…
— У меня нет матери… — Голос Ахмеда был гулок, словно шел он со дна колодца. — Никого у меня нет…
Гамар поняла, что, скажи она еще хоть слово, Ахмед разрыдается. Женщина тяжело вздохнула, поднялась с табурета и тихо вышла из комнаты. Вскоре хлопнула калитка, и Ахмед бросился ничком на кровать. Он горевал об отце, думал о словах матери…
Пять лет тому назад Алиш, возвращаясь в проливной дождь из дальнего села, при въезде в районный центр на крутом повороте сорвался на своем «ГАЗ-51» с крутого обрыва. Утром Алиша нашли в пяти-шести шагах от машины уже окоченевшим, с остекленевшими глазами, уставленными в мутное небо. Похоронили шофера тут же, на месте, где случилась авария. Гамар обнесла могилу мужа железной оградой. Целый год она носила траур и ходила, погруженная в горе. Каждый день, вытирая пыль с фотографии, подолгу всматривалась в лицо мужа. Бабушка Новраста, мать Алиша, дни и ночи причитала, оплакивая сына.
Прошел год, и Ахмед с некоторым удивлением отметил, что жизнь идет по-прежнему, так же, как шла до гибели отца.
Мать вернулась на работу в больницу, где прежде работала медсестрой, снова смотрела фильмы и концерты по телевизору, говорила и смеялась, как прежде.
Бабушка Новраста перестала плакать и причитать, хлопотала по хозяйству, ходила за курами. И солнце всходило, как обычно, и луна, и звезды, и шел дождь, и дул ветер. Только отца нет, и по вечерам его машина не подкатывает с грохотом к калитке, и желтоватый свет фар не окрашивает двор.
Ахмед понял, что отца забывают, и его охватило отчаяние. Он поклялся хранить память об отце до конца своей жизни.
Однажды ночью, засыпая, Ахмед услышал из кухни тихий разговор матери с бабушкой.
— Мансур? — спросила бабушка и повысила голос: — Какой еще Мансур?!
— В больнице нашей работает… Завхоз…
Здесь голоса затихли. И вдруг бабушка Новраста вскрикнула:
— Не трогай память сына! Иди куда хочешь! Мальчика я тебе не отдам! Не вздумай возражать! Захочешь взять сына, я такое натворю, что тебе небо с овчинку покажется!
— Тише же, мальчик услышит…
Вечером следующего дня, когда Ахмед вернулся домой, матери уже не было, и бабушка Новраста горестно сказала:
— Нет у меня больше снохи, ушла к Мансуру. Да рухнет его дом, да будет он проклят отныне и вовеки! — Она повернулась к фотографии на стене: — Да разверзнется твоя могила, Алиш, почему ты оставил Ахмеда сиротой?
Ахмед не мог поверить в случившееся. Как мать могла оставить его и уйти к Мансуру? Для чего Мансуру жениться, у него же сын уже взрослый, в институте учится, не сегодня завтра сам женится? Мансур давно уже вдовец, но что из того?
Ахмед несколько дней не выходил из дому. В глаза людям не решался смотреть, так и ждал, что скажут: «Мать Ахмеда замуж выскочила! А куда же он смотрел, ведь уже не маленький — восемнадцать! В землю такого сына закопать!»
«Не печалься, дитя, — утешала его бабушка Новраста. — Ушла — себя унесла. Не сужу я ее, какие ее годы, чтоб во вдовах сидеть? Всего-навсего тридцать шесть… Но вот я зачем своего сына пережила?! Почему я должна все это своими глазами видеть? — Бабушка всхлипнула и, вытерев глаза тыльной стороной ладони, добавила: — А ты не горюй, не убивайся. Пока я жива, я послужу тебе, послужу…»
Но бабушка Новраста недолго послужила внуку. Два месяца назад она неожиданно умерла, и Ахмед остался в доме один.
Все расходы по похоронам бабушки Новрасты взял на себя новый муж матери, Мансур. Но и это не смягчило душу Ахмеда, он не мог простить отчиму своего одиночества. Гамар умоляла сына перейти жить к ней, но слова и слезы матери только раздражали Ахмеда…
И вот опять все сначала. Слезы в глазах матери. И слова, как камнем, оглушившие его: «Мансур — добрый человек».
Ахмед поднялся и сел на кровати. С соседнего двора доносилась веселая музыка — это Муршуд включил свой транзистор.
Ахмед подошел к открытому окну и посмотрел на веранду приятеля. Муршуд, прищелкивая пальцами рук в такт музыке, то и дело высовывался из окна, чтобы поглядеть на веранду дома напротив, где жила Наргиз. Но Ахмед увидел, что там никого не было, только вокруг электрической лампочки, свисавшей с потолка, кружились ночные мотыльки.
Не притронувшись к еде, оставленной на столе, и не раздеваясь, Ахмед прилег на кровать. Транзистор Муршуда ревел на полную мощность. Передавали хоровую песню, и голоса звучали то высоко, то низко.
— Слушай, дашь ты нам спать, наконец? — раздался вдруг сонный голос Алияра-киши, отца Наргиз. — Что за шум среди ночи, что за вопли?! — возмущался он.