— Это не шум, дядя Алияр, — тихо ответил Муршуд. — Это колыбельная. Ко-лы-бель-ная…
Алияр-киши вскипел:
— Да что же это за напасть такая, о господи! Ну мыслимо ли так над людьми издеваться?
Тут, видно, мать Муршуда дала ему затрещину, и транзистор смолк.
«Чего ему от отца Наргиз надо? — сердито подумал Ахмед. — И Наргиз спать не дает. Завтра же скажу ему, чтоб прекратил свои глупые штучки».
Веки Ахмеда отяжелели. В затуманенном сознании возникла мечта — пусть приснится Наргиз! Но платье ее во сне пусть будет не таким коротким и не зеленым, а желтым, в тон сумке.
Не повстречайся Ахмед с каменщиком Сафаром, другом отца, он бы прямиком направился к Муршуду. Он шел, чтобы сказать ему: «Алияр-киши в отцы тебе годится, и оставь его в покое». Но Сафар свернул его с пути. Он встретил Ахмеда у моста и спросил хмуро:
— Куда это идешь?
— Никуда… Просто так…
— Ступай за мной, — коротко бросил Сафар и пошел вперед.
Ахмед послушно последовал за ним. Каменщик Сафар, длинный, худой мужчина, шел, не оглядываясь, и Ахмед терялся в догадках: куда это он его ведет? Сафар был самым близким другом отца, хотя по возрасту был намного старше его. И на похоронах Алиша он плакал горше всех и с тех пор в дом вдовы не ступил ногой.
Говорили, что Сафар прекрасный мастер-каменщик, что неплохой он человек, но почему-то в семейной жизни ему не везло, он дважды был женат и с обеими женами развелся. Детей у него не было. И он, как теперь Ахмед, жил один в четырех стенах. А еще он неплохо играет на гармони.
Они молча дошли до строительной площадки, и Сафар, обернувшись к Ахмеду, сказал что-то, но что — парень не расслышал.
Сафар толкнул ногой дверь и позвал Ахмеда:
— Иди сюда.
В комнате, пахнущей свежеструганым деревом, сидел за столом молодой парень и делал какие-то пометки в календаре. Во рту у него была сигарета, голубоватый дымок клубился над кудрявой головой.
Сафар поставил свою кошелку на чисто выметенный и опрыснутый водой пол и обратился к сидевшему за столом:
— Барат, прими на работу этого паренька. При мне будет…
Барат, не отрывая глаз от календаря, сунул руку в ящик и достал чистый лист бумаги.
— Пусть пишет заявление.
Сафар подтолкнул Ахмеда к столу, пододвинул к нему бумагу, взял со стола ручку и сунул ее Ахмеду:
— Пиши… Прошу принять меня рабочим…
«Вот чудак-человек, — с удивлением подумал Ахмед. — И не спросит, хочу ли я быть рабочим».
Ему вспомнилось вдруг, как вчера Муршуд пересчитывал свои деньги, это нарушило ход его мыслей. И все же Ахмед взял себя в руки, сосредоточился и кое-как вкривь и вкось написал заявление и подписал. Все это он проделал как во сне…
…Работа оказалась нетрудной — Ахмед подавал кирпич мастеру Сафару, который работал молча, не глядя на Ахмеда. Он принимал кирпич, жидким цементным раствором клал ровный слой и на него укладывал кирпич. Время от времени мастер закуривал и, делая глубокие затяжки, поглядывал вниз, на женщину, которая готовила раствор. При этом мастер почему-то недовольно покачивал головой и бормотал что-то себе под нос.
Ахмед тоже посмотрел вниз. Женщина была одета в черное платье, голова ее была покрыта платком, на ногах стоптанные туфли. Лопатой она орудовала легко, чувствовалось, что сильная.
Пока Сафар курил, Ахмед отдыхал и размышлял о случившемся. Все получилось как нельзя лучше: отныне он не нуждается в Мансуровой хлебе, он теперь сам себя прокормит. Он решил пока не говорить матери о своей работе.
Наступит день, когда он получит свою первую зарплату, и тогда он гордо вернет матери принесенный ею обед.
«Не трудись, — скажет он, — я не нуждаюсь в чужом куске хлеба». Интересно, что ответит на это мать? Обрадуется, что он на ноги встал? Или поймет, что рвется последняя нить, соединяющая ее с сыном, и заплачет?
К полудню зной стал нестерпимым. Солнце жгло Ахмеду голову и шею, ладони его горели, саднило плечи. А тут еще Сафар будто в рот воды набрал, молчит, словечком не перекинется. Истомленный молчанием, Ахмед наконец заговорил первым:
— Что мы строим, дядя Сафар?
Мастер ответил не сразу, он смотрел на женщину, стоявшую внизу.
— Здесь будут делать фруктовые соки… — сказал он. — Цех для этого строим… Меньше водки — больше соков! Ведь соки полезны для желудка… Подай кирпич!
Ахмеду хотелось еще поговорить, и, подав кирпич, он спросил:
— А почему не из белого кирпича строим?
— Обожженный кирпич покрепче белого камня будет. Сейчас в Москве большинство зданий строится из обожженного кирпича. Но московский кирпич не таков, как наш. Там, как стеклышко, ровный!
Ахмед знал, что Сафар никогда в Москве не бывал и не мог знать, из чего там дома строят.
— Сам я Москву и в глаза не видел, — словно угадав мысли юноши, добавил Сафар. — Люди рассказывают…
— А кто тут начальник, дядя Сафар?
Сафар ответил серьезно, с уважением:
— Алияр… Ваш сосед Алияр…
— Но разве он… Насколько я знаю, он сторожем на стройке.
— Ну и что с того, что сторож? Ведет он себя как самый заправский начальник. Всюду свой нос сует. — Сафар махнул рукой в сторону конторы: — Прораб — Барат. Не здешний он. Живет в коммунальном доме.
Сафар кинул взгляд вниз, на женщину, швырнул мастерок в ведро и покачал головой:
— Что за толстокожий этот Барат! Дважды я просил его не ставить Заргелем на размес цемента — в одно ухо вошло, в другое вышло. — Прищурив глаза, он посмотрел на солнце и крикнул: — Перерыв!
Спустившись по лестнице вслед за Ахмедом, Сафар поднял с земли свою кошелку, уселся в тени и, достав еду, разложил ее на доске. При этом он вновь кинул взгляд на женщину и вдруг улыбнулся.
— Голубки пришли, — сказал он.
Ахмед обернулся назад и увидел возле женщины двух девочек-близнецов, лет десяти, одетых в одинаковые платьица. Женщина взяла у одной из них узелок, и они втроем пошли под навес, в тень обедать.
Сафар отломил ломоть чорека, взял помидор и посолил его.
— Чтобы камень обрушился на голову портного Мусы, — сказал он. — Такую женщину, деток своих променял на какую-то стерву. И кому только бог детей дает…
Ахмед знал, что Сафар развелся с обеими своими женами из-за бездетности. Но сейчас они обе замужем, и у каждой по трое детей.
Сафар достал из кошелки бутылку «Бадамлы»[3] и стал пить из горлышка. Не отрываясь, выпил всю воду.
Помотал головой и сказал, задыхаясь:
— У меня, наверно, сахарная болезнь. Все нутро огнем горит. В день чуть ли не ведро «Бадамлы» выпиваю. — Он закурил, собрал в ладонь крошки и сказал: — Ты на меня не гляди, ешь. Ешь досыта.
Он курил сигареты одну за другой, и посматривал на двойняшек, обедавших под навесом с матерью. На его лице была тоска. Серый пепел от сигареты осыпался на колени, но он не замечал этого.
Дочери Заргелем ушли, и Сафар, проводив их взглядом, уставился на доску, служившую ему столом. Мысли мастера, видно, витали где-то далеко отсюда.
У Ахмеда ныли плечи и спина. Ладони нестерпимо зудели. Сейчас бы ему растянуться в тени навеса да заснуть, но стесняется мастера. Но тут же он удовлетворенно подумал, что за два-три месяца работы здесь кожа его почернеет, мускулы нальются силой. И тогда он станет ходить, как Муршуд, грудь нараспашку. Мысль эта так понравилась Ахмеду, что он заулыбался. И кто знает, до чего бы еще домечтался Ахмед, если бы не прикатил Барат на своих «Жигулях». Высунувшись из окошка машины, прораб крикнул:
— Сейчас прибудут две машины с лесом. Пусть паренек поможет разгрузить. А я поехал песок выбивать.
Сафар проворчал:
— Слушай, Барат, ты мою просьбу забыл? Не женское это дело — раствор готовить.
Барат, похоже, занервничал. Он ответил нарочито громко, так, чтобы Заргелем услышала его:
— Ну и непонятлив ты, брат. Положим, что прораб не я, а ты. Какую работу ты предложишь ей? Здесь стройка. Здесь хлеб добывают из камня и цемента. Ты же это все сам знаешь.
На это Сафар очень тихо ответил:
— Захочешь — найдешь.
Барат тоже понизил голос:
— Ладно, так тому и быть. Найди кого-нибудь цемент размешивать. У меня лишних людей нет. — Дверца захлопнулась, и «Жигули» тронулись.
Вскоре на строительный участок въехало два грузовика, груженных бревнами и досками. В кабине первой машины рядом с водителем сидел Алияр-киши. Он вышел, внимательно огляделся вокруг, посмотрел на сидевшую в тени навеса Заргелем, затем перевел взгляд на Сафара. Увидел Ахмеда и удивился:
— А ты тут что?
— Работаю.
— Ну и ну! — Алияр стянул с головы запыленную шапку и провел рукой по вспотевшему лбу. — Нутро горит, до того пить хочется, — сказал он, направляясь к бочонку с водой, что стоял возле мешков с цементом.
Ахмед поспешил на помощь рабочим, разгружавшим машины. Проходя мимо навеса, он услышал:
— Эй, парень, поди-ка сюда!
Это Заргелем окликнула его. Ахмед обернулся и удивился — до чего же она, оказывается, молода! Красива! Загорелое лицо, словно налитое яблочко, глаза лучистые. Концы тонких длинных бровей уходят под ситцевую косынку.
— Скажи своему мастеру, — сказала Заргелем, обнажив крепкие белые зубы, — чтобы не просил за меня, не унижался.
Ахмед смутился, пораженный женской красотой, и согласно кивнул, поднялся в кузов и стал сбрасывать доски. Он думал о просьбе Заргелем, и все-таки решил, что лучше будет, если он не передаст ее слова мастеру.
После рабочего дня Ахмед отправился к Муршуду, чтобы рассказать о первом дне работы.
Муршуд только что кончил мыть «Москвич» и протирал его сухой ветошью. В резиновые сапоги, видно, натекло воды, и она хлюпала при каждом его шаге. Брюки тоже промокли насквозь. Муршуд был по пояс голый, и мускулы спины и плеч так и играли. Ахмед с завистью подумал, что работай он от зари до зари, а такого мускулистого тела, как у Муршуда, никогда не будет иметь.