Парни, ничего не понимая, все еще сидели в кабинах.
Барат окликнул Муршуда:
— Ну, чего нос повесил? Тебя ведь ждут! — Он взглянул на ручные часы. — Рабочий день пока что не окончен, а наряд вам выпишут, зарплату свою вы получите!
Мужчина в пижаме позвал кого-то громко:
— Эй, Пири! Эй, Мири! Ступайте сюда!
Из шалаша выскочило двое парней, одинаково плотных, коренастых. Они подбежали к Кериму и встали перед ним, всем своим видом выражая готовность.
— Помогите ребятам! — коротко бросил им Керим, и парни в мгновенье ока оказались в кузовах машин.
Муршуд нехотя вылез из кабины, оставив транзистор на сиденье
…Домой приятели возвращались молча. В районном центре у артезианского колодца умылись, отряхнули пыль с одежды. Муршуд надел рубаху навыпуск и сказал:
— Зря я на стройку пришел. На прежней работе было лучше.
Он взял транзистор и медленно пошел домой. Ахмеду хотелось догнать друга и сказать ему, что во всех неприятностях сегодня виноват он один. Ахмед прибавил шагу, нагнал Муршуда и осторожно тронул его за плечо.
— Раскаиваешься? — спросил он.
— Терпеть не могу Барата! Заставлять нас работать по чужим дворам, точно мы амбалы. Жулик проклятый!
— Но так ведь не всегда… Это только сегодня… — неловко оправдывался Ахмед.
— Лиха беда начало. Теперь он будет помыкать нами как захочет. Геюш не отпускал меня: все равно, мол, вернешься, рано или поздно, а я ему: у мужчины слово едино, ухожу — и все тут! Плюнул в колодец — теперь уж не пить из него.
Когда они поравнялись с мостом, Ахмед замедлил шаг:
— Я не домой… Дело у меня…
Но Муршуд вроде бы и не расслышал, продолжал свою мысль.
— О Барате мы еще поговорим. Будь здоров! — сказал он и ушел, покачивая транзистором в правой руке.
Когда Ахмед пришел в библиотеку, там было три человека. Наргиз ходила между рядами полок и выбирала нужные книги.
Ахмед сел за угловой столик, взял первую попавшуюся газету и стал листать ее. Мысли его мешались, он не мог сосредоточиться, чтобы прочитать хоть слово. «Я должен, должен, должен… — говорил он себе. — Я должен сказать ей наконец. Иначе откуда ей знать, почему я каждый вечер прихожу к каменному барану».
А ведь однажды его тайну чуть было не узнала вся школа. Ахмед тогда учился в седьмом классе, а Наргиз — в десятом. Он поджидал ее по утрам у калитки, и они вместе шли на занятия. На переменах он держался поближе к десятому классу и сильно расстраивался, если ему случалось увидеть, как Наргиз говорит и смеется со своими сверстниками. Но после занятий Ахмед неизменно дожидался Наргиз у школьных ворот, и домой они возвращались вместе. В такие дни Ахмед всю дорогу молчал, и, сколько ни допытывалась Наргиз, причину своего плохого настроения он не объяснял.
Иногда подросток заходил к Наргиз домой, но всякий раз потом горько жалел об этом. Наргиз здесь была совсем не такая, как по дороге в школу. Она чувствовала дома себя взрослей и обращалась с Ахмедом как с ребенком. Однажды Наргиз посоветовала Ахмеду пораньше ложиться спать, потому что детям, сказала она, следует спать не меньше восьми-девяти часов в сутки. И вот тогда-то подросток понял, что он любит Наргиз, любит безответно. И он никогда не посмеет открыться в своей любви. Его засмеют, задразнят, если узнают, что он влюбился в девушку тремя годами старше себя.
Ахмед твердо решил хранить свою тайну от всего мира. Наргиз никогда не узнает о ней. Пусть она осветит, осчастливит собой чужой дом и чужую жизнь. Пусть у нее, самой красивой, родится десятеро детей… Ахмед все равно будет любить ее.
Окончив десятилетку, Наргиз уехала в Баку и поступила в библиотечный техникум. И теперь дорога от дома до школы стала для Ахмеда бесконечно длинной.
Вечерами он подолгу смотрел на веранду дома Наргиз, днем все прислушивался и выскакивал на каждый звук, скрип. «Не Наргиз ли приехала?»
Как-то раз учитель математики Тахмаз-муаллим задал ребятам контрольную по алгебре. Ахмеду попался такой трудный пример, что он отказался от возможности решить его. Вырвав листок из тетради в клетку, он подпер рукой подбородок и написал:
«Дорогая моя, любимая Н.! Ты уехала, и я не свожу глаз с дороги. Дорогая моя, любимая Н.! Каждую ночь я вижу тебя во сне».
Как ни переполнено было сердце Ахмеда любовью к девушке, слов у него больше не находилось.
Вдруг длинные, костлявые пальцы схватили с парты листок в клетку. Пока Ахмед сообразил, что произошло, Тахмаз-муаллим был уже у классной доски и читал письмо.
«Только бы не вслух! Только бы не вслух!»
Тахмаз-муаллим уселся на стул и, сдвинув реденькие брови, оглядел класс. Ахмеда затрясло мелкой дрожью, он не смел поднять глаз на учителя.
— Кто решил пример? — как всегда спокойно, спросил учитель и оглядел класс.
Все замерли и опустили головы. Пример никто не решил.
Тахмаз-муаллим снова подошел к парте, за которой сидел Ахмед, и, улыбаясь, пристально посмотрел на него. У Ахмеда захватило дыхание.
— Решил пример? — спросил лукаво Тахмаз-муаллим.
Ахмед судорожно проглотил набежавшую слюну и качнул головой. И тогда Тахмаз-муаллим поднял руку и помахал листком.
— Кто эта Н., а? — спросил учитель и тотчас расплылся в глазах Ахмеда, обратился в мутное пятно, которое крикнуло пронзительным голосом: — Кто эта Н.?
Потом учитель громко и внятно прочитал:
— «Дорогая моя, любимая Н.! Каждую ночь я вижу тебя во сне!» Кто же эта Н., что сны твои отравляет, дитя мое? — издевался Тахмаз-муаллим.
Весь класс затаив дыхание не сводил глаз с тетрадного листка, трепетавшего в длинных пальцах учителя.
Ахмед молчал, и Тахмаз-муаллим вышел из себя:
— Ты что, Меджнуном стал?! Молоко на губах не обсохло, а туда же — любовные послания пишешь! Уроки бы лучше учил! А то смотришь в книгу… — он не договорил.
Учитель еще что-то кричал, но Ахмеду стало вдруг все безразлично, он уже никого и ничего не боялся. Он мог бы, пожалуй, в тот момент и нагрубить учителю. Если бы захотел…
Три дня после этого случая Ахмед не ходил в школу и постепенно охладел к учебе. В прошлом году он кое-как окончил десятый класс, но в институт документы подавать не решился…
…Посетители забрали свои книги и ушли. У Ахмеда отчаянно забилось сердце, он был впервые наедине с любимой девушкой. Путаясь и подгоняя мысли, юноша решил сказать Наргиз, что работает на стройке, а там, слово за слово, и разговор завяжется.
Наргиз взглянула на Ахмеда, но, против обыкновения, не улыбнулась, а удивилась:
— Ты — и вдруг в библиотеке? Какими судьбами?
Ахмед встал и с безразличным видом подошел к перегородке, за которой царственно восседала девушка.
Наргиз была в зеленом платье, и Ахмед вдруг подумал, что в последнее время она не снится ему по ночам, ни в зеленом, ни, как он загадывал, в желтом.
— Я слышала, ты работаешь, — равнодушно сказала она.
— От кого слышала?
— Отец говорил.
— Надоело бездельничать, — небрежно ответил юноша.
— Поумнел наконец? — Наргиз улыбнулась, и Ахмед вдруг осмелел и открыто посмотрел на нее. Он словно впервые заметил, что глаза у нее чистые-чистые, карие, красиво очерченные губы, брови черные, длинные и тонкие, похожие на брови Заргелем.
Но тут его вновь охватил столбняк, и, поняв, что он так ничего и не скажет Наргиз, Ахмед решил уйти. А еще Наргиз бросила взгляд на ручные часы.
— Книгу хочешь? — снова равнодушно спросила девушка.
— Сейчас — нет.
— Приходи завтра, найду интересную книгу, — разговаривая с ним, она смотрела в окно.
Ахмед проследил за взглядом девушки — под окном стояли знакомые по стройке «Жигули»… Ему стало жарко. Он пожалел, что пришел.
Отворилась дверь, и на пороге показался Барат. Наргиз отвернулась, и это получилось у нее как-то чересчур поспешно и нарочито резко.
Увидев Ахмеда, Барат замешкался и тут же вышел. Послышался шум отъезжающей машины, Ахмед посмотрел в окно: на том месте, откуда отъехали «Жигули», висело желтое облако пыли. Он еще заметил, что лицо девушки просветлело.
— Ой, как я устала, — сказала она, зевнула, прикрыв красивый рот рукой. — Домой пора… — И она вытащила из желтой сумки зеркальце, погляделась в него, пригладила рассыпавшиеся по плечам волосы.
Не зная, как себя вести, Ахмед решил подождать Наргиз на улице. Она вышла почти вслед за ним и долго запирала дверь, возясь с замком.
— До свидания, — сказала она и поспешно пошла прочь от Ахмеда. И пошла не домой, а совсем в другом направлении.
Юноша, ничего не понимая, удивленно долго смотрел ей вслед и потом медленно зашагал в свой пустой дом. Но дома ждала его мать. Он хотел рассказать ей о своей работе, но смолчал. По озабоченному лицу сына Гамар поняла, что он сильно расстроен чем-то. Однако ничего не стала спрашивать, молча поставила ему еду на стол и стала гладить белье. Ахмед впервые ел с аппетитом, не оговаривая мать. Тамар краешком глаз нежно поглядывала на сына, на его тонкую шею, мягкие, спадающие на лоб черные волосы. От ее взгляда не ускользнуло, что за последние дни Ахмед осунулся и загорел, опалился под солнцем. И пушок усов вроде бы обозначился резче. Гамар обратила внимание и на вздувшиеся на руках вены, и пыль на одежде, но ни о чем спрашивать не стала.
Поев, Ахмед почувствовал, как он устал, а к рукам словно тяжеленные камни привесили. Он с усилием поднялся со стула и заставил себя раздеться. За окном, по обыкновению, гремел на всю округу транзистор Муршуда. Сегодня Ахмеду не хотелось ни музыки, ни поглядывать на веранду Наргиз, что обычно он позволял себе перед сном. Он лег в постель и тотчас заснул, опять ничего не сказав матери.
Гамар аккуратно сложила на спинку стула отутюженную одежду, погасила свет и ушла.
Наутро сторож Алияр-киши встречал рабочих и каждому сызнова начинал рассказывать о постигшем его горе.
— Да рухнет дом того негодяя! — неистовствовал он. — Откуда же мне знать, люди добрые, что в наше время есть еще подлецы и воры, расхитители общественного добра! А виновато во всем начальство! Сколько раз говорил им: не могу, мол, в двух местах сторожить с одной парой глаз! И выходит, не зря я глотку надрывал! Чуяло мое сердце, что бедой это обернется… Встал я, значит, в полночь и отправился на главный склад. Погляжу-ка, думаю, как там да что, шутк